b000002123

да рядвдась строить коровники, телятники, хранилища, рва- ла за это жирные куши наличными, но работала, надо признаться, на совесть. Так зачем же, думал Венька, отка- зываться от дела, коли оно кругом, и нашим и вашим, выгодно? Нет, уломает он председателя, как пить дать! — Вот, Данилыч,— подвел и он итог своим размыш- лениям. Так они и сидели, не сознавая, что их уже разморило напористое весеннее солнце и что обоим не хочется ни гово- рить, ни думать, а только бы смотреть, как теплый ветер волнует новозданную зелень берез, да слушать, как пере- свистываются в ней, словно разбойнички, работяги-скворцы. Это блаженное состояние расслабленности и созерцания было нарушено появлением Варьки. Заметив Евсея Да- нилыча, она потопталась на месте и уже была готова повер- нуть вспять, но Венька окликнул ее: — Ну, чего застеснялась? Иди, иди, не съедим. Он бесцеремонно подвинул локтем Евсея Данилыча и, потянув за руку упиравшуюся Варьку, посадил ее рядом с собой. — Куда ходила? — На поле была, обмеряла. Сеют наши,— прерывисто дыша, сказала Варька и затеребила конец зажатого в ку- лачке платка. В семнадцать лет ей все было внове —- и Венькина рука, лежавшая на ее плече, и почему-то ставший теперь таким волнующим запах обыкновенного табака, исходящий от не- го, и сознание его власти над всем ее существом, и то, что бешеный весенний воздух, стоит только поглубже втянуть его ноздрями, так и пронимает ее всю, до тонюсенькой жилочки... — Не говорил еще? — тихо спросила она Веньку. — Не приезжал, ждем. — На поле был. Я думала, сюда поехал. Знать, завер- нул куда-нибудь. Она тихонько повела плечом, стараясь освободиться от ставшей слишком вольной Венькиной руки. — Ну-ну, чего? — снисходительно проворчал он.— Чего ты меня до сих пор дичишься, не съем. — Едет! — подскочила вдруг Варька,— Ой, побегу... Едет! Поправляя сбившийся платок и оскользаясь на весенней грязи, она пересекла улицу и ударилась прогоном в поле, разогнав по пути гомонливое стадо гусей. 92