b000002123

ских магазинах. Лариса, скучая, бросала иногда короткуи насмешливую фразу. Людмила Ивановна была второй женой генерала, и дети не уважали ее, называя Людкой, а Лари са открыто дерзила ей. Присматриваясь к этой девушке, Андрей Поликарпо- вич вспоминал свои юные годы. Когда он получил комсо* мольский билет, начальник отделения милиции тут же вручил ему наган и заставил расписаться в том, что за ним закрепляются винтовка с шестизначным номером, который следует знать на память, и конь по кличке Вихрь. А эта девятнадцатилетняя нигилистка, лежа в гамаке и окидывая сад скучающим взглядом, говорила с усмешкой: — Здесь словно в пустыне — ж а р а и ни одного челове- ка... Вы все надоели, а наш гостеприимный хозяин скучен, как длинный забор... Вот увидишь, Макс, чтобы до конца быть полезным обществу, он завещает свой труп в анато- мичку. И вдруг спросила с нехорошей усмешкой: — Хочешь, я скажу отцу, что ты пристаешь к Людке? — Ты — дура,— беззлобно сказал Максим. «Ну и семейка!» — удивлялся Андрей Поликарпович, нечаянно слышавший этот разговор. Д а и сам генерал очень скоро стал для него не более как неприятным гостем, который не знает срока, когда ему нужно уезжать. Стояли теплые ночи, такие тихие, что бы- ло слышно, как дышат на станции паровозы. В синем воз- духе за окном иногда мелькали какие-то быстрые тени — не то летучие мыши, не то ночные птицы,— жизнь сада казалась от этого таинственной и немного жуткой. Засижи- ваясь, бывало, почти до рассвета над своей диссертацией, Андрей Поликарпович любил постоять у окна, Этот редкий час свободного одиночества был нужен ему, "чтобы, изба- вясь от инерции повседневности, заглянуть в себя, как нужно, наконец, осмотреться путнику, который долго шел и которому долго еще идти. Теперь он был лишен и этого. В первый же день генерал спросил: — Ты, Андрюшевич, где спишь? В кабинете? Я с тобой лягу, поболтаем. С тех пор каждую ночь, сидя в трусах на диване, по- глаживая жирную грудь, он много говорил о прошлой вой- не, о полузабытых людях, о речках, высотах, населенных пунктах. Его речь, состоявшая из вялых восклицаний: «А под Ельней!», «А под Смоленском!», «А под Брестом!»., была невыносимо однообразной — менялись только геогра- 87