b000002123

лание работать. Мне показалось невероятным, что три го- да прошли у меня без работы. Промелькнули они как-то незаметно, и теперь даже не за что зацепиться, чтобы вспомнить о них. Я никогда не подозревала, что может охватить такая тоска по работе... Как у тебя сейчас с квар- тирами? Строите много? — У меня жить не хочешь? — Не хочу. — Ладно, устрою тебе комнату. — Нет, без всяких «устрою»,— сказала Зинаида,— Оставь мне, пожалуйста, дорогое для меня право быть со всеми равной. У Лабутина затекли ноги, и он шевельнулся. — Кто это? — тихо спросил Ермилин. — Не обращай внимания,— тоже тихо ответила Зина- ида. — Так... дрянь. какая-то. Все своими махинациями туг хвастался. Противно слушать... Они еще долго говорили о своих делах, потом Ермилин велел Зинаиде вынести дичь на холод, кинул через всю избушку сапоги к двери и погасил свет. Лабутин пролежал остаток ночи без сна. Он знал, что на этом обрывается его мечта о Зинаиде, что не было да и быть не могло никаких нитей, будто бы связывающих их,— все это он выдумал,— что между ним и этими людь- ми лежит непроходимая пропасть; и когда в потемках из- бушки, наконец, прорезалось маленькое оконце и бросило на пол крестообразную тень рамы, он встал, тихо откинул крючок и вышел. За ночь погода успела перемениться. Ветер натащил сырых облаков, тонко свистел в прибрежных осокорях, и через реку, словно черные хлопья, летели стаи грачей. «Фу, как нехорошо...» — думал Лабутин, шагая по грязной дороге и глядя, как полая бутылочно-зеленая вода катится через затопленные вербы. Он пробовал думать о другом, говорил себе, что все пу- стяки, что нет болыпой беды в том, что его обругала баба, но нехорошее чувство не проходило, и ему было одновре- менно и досадно и скверно. Вдали показались избы Черкутина, над ними вились серые, растрепанные ветром дымки. Лабутин перешел по скользкому бревну через канаву, обогнул раскисшее ози- мое поле, стал подниматьея на гору и все нес в себе не- приятное чувство, от которого никак не мог отделаться. 1954