b000002123

и в лесу под снегом вода. Кабы не распутица, тебе, Изаи Василич, до Черкутина-то рукой подать, а теперь дадим крюку километров восемь. — А ты как знаешь? — спросил Лабутнн. — Эко! — удивился колхозник.— Д а кто же тебя не знает! — Это верно,— не без тайного удовольсгвия согласил- ся Лабутин. — А я, значит, Федор Мешков из Яров. Был на базаре, сметаной от колхоза торговал... Известное деето, выпил... — Мешков? — вспомнил Лабутин.— Это ты валенки валяешь? — Нет, это брат мой, Евсей. Тоже в Ярах живет. А я — Федор. Когда они выехали, было уже темно. Высоко над голо- вой, на фоне неба, мелькали зубчатые верхушки елей. Лес, который начинался прямо за станцией, был полон звука- ми текущей и падающей воды, и вскоре ее плеск послы- шался под ногами лошади. — Хоть бы луна скорей вышла. Того гляди, угодишь в какую-нибудь чертову яму...— болтал словоохотливый Мешков.— И что за нужда тебе, Иван Василич, таскаться по деревням об эту пору? — Нельзя дома-то сидеть — работа...— нехотя отозвал- ся Лабутин. — Это так. Волка ноги кормят,— согласился Мешков. Лабутин насторожился, но, приняв во внимание друже- любный тон, каким была сказана эта обидная пословица, решил, что Мешков присовокупил ее просто так, к слову. Лес все тянулся и тянулся. Он был пронизан запахом талого снега и мокрой коры — тем волнующим весенним запахом, который будоражит кровь, путает мысли и за- ставляет невольно вздрогнуть от каких-то смутных, неяс- ных желаний. Но все это было в жизни Лабутина мно- жество раз, он разучился ценить такие мгновенья и думал теперь лишь о том, как бы поскорей приехать на место, чтобы перестала подпрыгивать под ним эта телега и не тол- каЛи его со всех сторон какие-то тюки, бидоны и ящики. Лес неожиданно кончился. Круто повернули влево и поехали по высокому берегу реки. Иойму уже всю залило, в спокойной воде отражались звезды, и, глядя вдаль, где все, кроме звезд, тонуло во мгле, нельзя было разобрать, где небо, а где вода. — Не нынче-завтра перекроет тут дорогу,— сказал 3* 67