b000002123

Теперь, чай, и птица и всякая зверь У нас на земле веселится; Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь Синеет в лесу медуница! И невыразимое чувство умнротворения, любви и неж- ности вдруг охватило его: ему захотелось быть добрым другом всех людей, ласкать их, жалеть и любить, любить, любить бесконечно, и, уверенный, что Вахрушев поймет его, он взял и молча стиснул его руку. — Постой! — сказал вдруг Васька.— Кажется, кричит кто-то... Охотники насторожились. До их слуха явственно до- неслись сначала удары весел о воду, скрип уключин, а по- том долгий протяжный крик. — Оп! Оп! — коротко отозвался Алексей Иванович. — Плутает кто-то,— сказал Васька. — Ничего удиви- тельного. Я всю пойму вдоль и поперек знаю, а тоже вот один раз закрутился ночыо: куда ни ткнусь — всюду ку- сты. Напугался. Небо чернущее, вода бурлит... Большая в тот год была вода... Привязал лодку к кусту, так и сидел До рассвета. Продрог — аж все тело свело! А другой раз нанесло в потемках на корягу. Ботничек легонький — ку- вырк, конечно. Купался, ружье утопил... Потом, когда во- да маленько сошла, достал. — Оп! Оп! — снова отозвался Алексей Иванович. Казалось, что весла скрипели и плескались очень близ- ко, но на самом деле лодка была далеко, и еще долго над поймой носились многократно повторяемые эхом крики — один протяжный, зовущий, и другой короткий, ответный: «Оп! Оп!» Наконец совсем рядом, из-за кустов, женский голос по- звал: — Василь! — Никак, моя баба! — удивленно сказал Васька, под- нимаясь.— Любка! — крикнул он.— Ты, что ли? —я... — Кой черт тебя носит! С лодки не ответили. Васька подошел к самой воде. Егс острые глаза, очевидно, различали что-то в темноте, и он со спокойной насмешкой в голосе говорил: — Куда ты через кусты-то ломишься? Вон чистое ме- сто. Правым! Правым гребани... Ну, завертелась, как на карусели. Давай двумя сразу! 44