b000002123

Он переложил удилище из руки в руку и повернулся ко мне. — Давно. Уж и забыли. — Чем же она вам мешала? — Морока с ней,— усмехнулся он.— Болыпе чинили, чем пользовались. А свет на одну избу-читальню давала. — Ну, а теперь как же? — Теперь у нас будка. — Чего? — не понял я. — Будка,— нетерпеливо ответил он, опять выхватывая из-под ряски толстоспинную плотву, и в то же время ука- зывал мне свободной рукой в сторону села, куда, по-види- мому, к трансформаторной будке, перевернутыми ижица- ми сбегались длинноногие деревянные столбы с подпор- ками. Мне все стало ясиым. Стареем и разрушаемся мы, а жизнь, разрушая старое, набирает свежие силы и молодеет. Сожалеть ли и грустить по этому поводу? Конечно же, нет. Но когда я шел по сумеречным долам и уже совсем темным гривам обратно к берегу Клязьмы, именно с чув- ством грусти и сознанием невозвратимости вспоминался мне тот счастливый мой день, ярко и празднично зака тившийся в прошлое. Ведь не всегда доводы разума.власт^ ны над нашими чувствами. ВКУС ЖЕЛТОЙ в о д ы До сих пор сохранилась у меня потертая на сгибах, мягкая, как тряпочка, карта. Она была новой, когда те трое мальчишек принесли свою кровавую клятву. Дикова- той прелестью нехоженых мест веяло на них от зеленого пятна на карте по левобережью Клязьмы. Бескрайний, уходящий за обрез карты разлив лесов с голубыми кляк- сами озер, с синей жилкой реки Лух, с одинокой ниточкой проселка, на которой редко-редко где был подвешен кру* жочек населенного пункта, дохнул на них своим смолис- тым запахом. «Лухское полесье», «Карстовые леса», «Нерльско-Клязьминская низменность» — все эти названия звучали для мальчишек, как загадочный шум лесов, как баюкающий плеск озериой волны, как задумчивый шорох ржаного поля. А Лух! Про эту речку мальчишки узнали, что протекает она среди торфяных болот, что русло ее по- росло травой и тростником и что цвет воды в ней желто- ватый. 441