b000002123

запно оборвав пение, и я представил, как округлились при этом ее глаза. С минуту она молчала. Но потом послышался ее счаст» ливый, даже какой-то пьяный от счастья смех. — Выдумает же, глупая! Молния! Небо ясное, тучек нет, листочки не шелохнутся. Пойдем потихоньку, гуленька. Я выждал некоторое время и выглянул из-за стога. По дороге между стогами удалялась высокая тоненькая жен- щина в белом, мелкими цветочками сарафане и такой же косынке, неся на руках что-то такое крохотное, что почти не было видно даже за ее узкой спиной. Если бы в эту минуту тучные стога стали бы рассту- паться перед ней, а сквозящие солнцем дубы склонили свои вершины, я, пожалуй, не увидел бы в этом чуда. дядя ЛЕНЯ Случалось мне встречать бывалых людей, и смот- ришь — и свету он повидал и жил чуть не до ста лет, а знает всего лишь, что раньше «карасин» был копейка, а геперь рубль. У другого — любая история, даже про тог же «карасин», непременно с искоркой. Не просто, значит, что дороже стал, а надо при этом собеседника поддеть, чтобы не очень нос задирал. Была такая история и у бакенщика дяди Лени, только не про керосин, а про пиво. Разопреет после ухи какой- нибудь начальственный гость из тех, что в изобилии набе- гают на бакен к свежей рыбе, и скажет: хорошо бы холод- ного пива потянуть и почему это, дескать, даже в городе его не стало вдоволь? А дядя Леня серьезно ответит: — Солод перестали сеять. Тот думает, и впрямь не слыхать, чтобы сеяли где-ни- будь. И смотрит без улыбки дураком. Была история и про Удалого — востроухую подвижную собачонку с хвостом кренделем. Сначала и истории-то не было, а просто каждый день за обедом начинался разговор с детьми: — Дурак твой Удалой, папа. Опять в деревню убежал. — Молод еще, учить надо. На другой день опять: — А все-таки, папа, твой Удалой дурак. — Молод. Учить надо. И давно уже минула скороспелая собачья молодость, а дядя Леня все выгораживает пса: 433