b000002123

говорить о Клязьме, то я сказал бы, что она вплетает в характер человека какую-то лирико-мелаихолическую жилку, начинающую иежио вибрировать от соприкоснове- иия с природой д аже в каком-нибудь отчаянном ковров- ском ушкуйнике, кому, как известно, сам черт не брат. Что тому виною? Медленные рассветы в розовом тумане, ветреные полдни с грудамн золотисто-синих облаков на горизонте, крик перепела во ржи бледным вечером июля или переливчатые звезды в черном провале августовского неба?.. Все эти чары есть, пожалуй, и у других рек, но есть, есть у каждой из них своя, одной ей свойственная сила, которую поди-ка разгадай и назови. 0 Клязьме, пересекающей Владимирскую область с запада на восток, я мог бы рассказывать бесконечно, потому что она пересекла и всю мою жизнь, но только в обратном направлении — от мальчишеских рыбалок на неприхотливую уклейку до заповедных мыслей на ее бере- гу в седой теперь уже голове. Но впереди и без того о ней еще много, много скажется попутно. МЕДУНИЦА Весна в самой зрелой своей поре: иветет медуница. В плену у водяного царя тоскует по ней новгородский гость Садко: Теперь, чай, и птица и всякая зверь У нас на земле веселится; Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь Синеет в лесу медуница. И такое это время, что не только пленного гостя — нынешнего свободного человека точит червь. Ходит он взъерошенный, говорит невпопад и все норовит или дров на свежем воздухе поколоть, или с женой прругаться. Счастливей тот, у кого в душе живет охотиик. Тот хва- тает ружье, и поминай как звали. Возвращается он успо- коенный: бродяга в нем утолен, и опять в семье — мир, на д уш е— покой, на лице — улыбка. Одним из таких дней и был тот день, когда сидели мы с дядей Леней на обрубке бревнышка возле костра. А в.скоре, собрав вещевой мешок, купив фуражку с каким- то пошловатым клеймом на подкладке «Кепи-спорт», я двинулся в путь. 4 0 3