b000002123

Глеб поддался общему рабочему азарту, косил, обедал вместе с косарями, но мьісль о Саньке нет-нет да и ц а р апа- ла его, как острый коготок: «Говорил, женюсь... Ах, дурень пьяный! Привяжется теперь, быть сраму... Она баба отча- янная». Дома за ужином, когда он сидел над блюдом с кислы- ми щами, мать подошла к нему сзади и больно стукнула пэ затылку твердой, как доска, ладонью. — Где шлялся, ирод? — Не дерись, мать! — взвился Глеб. — А то, знаешь... — А то что, сынок? — спросила мать и еще раз ударила его по уху. Глеб заскрипел зубами, сломал алюминиевую ложку и ушел в горницу. — У Саньки, ирод, ночлежил! — кричала в кухне магь глухой старой бабке. — Утром соседка Матвеевна пошла на колодец, а он и выкатывается от Саньки, как ясный месяц... — Ой! — обмирала бабка. — Да-а-а. Выкатывается — и бежка в луга. Домой-то, значит, совестно глаза показать, так он в луга... — Ой! — Да-а-а. Я разве худа ему желаю? Учение кончил, теперь, значит, обрастай, как камень мхом, женись, бери девушку, станови свое хозяйство. А он — на тебе! Связалсч с... тьфу, прости господи! То-то она, язва, вертелась тут возле него всю неделю. Уж был бы отец жив, он бы за всем доглядел, он бы ее наладил отседа. Ишь, язва, учуяла, где жареным пахнет. Еще бы — парень ученый, видный. Авось, думает, к рукам приберу... Мать рассказывала, бабка охала, а Глеб думал: «В самом деле! На кой черт она мне! Не по плечу дерг- во рубит баба...» Й на другой день уехал из Венца в Ульев. В общежитии он облюбовал место у окна. Поставив под кровать деревянный чемодан с висячим замком, положил на тумбочку несколько технических справочников, на стенл ку повесил портрет отца, потом на танцах в парке, в кино стал приглядываться к девушкам и приглядывался целый год: жениться так жениться. Д ва раза приглашал он в кино участкового агронома МТС — миловидную девушку с пухлыми детскими губами, которая во время сеанса снимала туфли и засыпала от ус- талостп. Ну разве это жена, если она по целым неделям мотается из колхоза в колхоз? Потом ему приглянулась 096