b000002123

ваемые «концы» — отходы. Ими мать, Евдокия Тимофеев- на, набивала множество подушек, подушечек, тюфяков и тюфячков — зачем, не знаю. Наверно, для продажи. Этими «концами» были завалены сени, чуланы, кухня, и пахло от них тряпьем и машинным маслом. Петр Федорович был крепкий, сухой мужчина с сизы- ми прожилками на скулах и на носу, с рыжеватыми уси- ками, короткими и, вероятно, очень жесткими. Мне он ча- стенько говаривал: «Мы, товарищ студент, люди простые и живем по-про- стому». А сквозь его цепкие, острые глаза так и глядел хитрый кулачок. И когда он ходил по двору или скалывал у дома лед точно от угла до угла, чтобы не задеть сторону соседа, то во всех его жестах, взгляде, осанке выражалось прият- ное его сердцу сознание: «Это мое». Любил он поговорить со мной о коммунизме. И говорил всегда как бы с потребительской точки зрения. «Вот ты — человек ученый. Растолкуй мне, пожалуй- ста, как все будет доставаться людям по потребности? — вопрошал он с недоверчивой усмешкой в глазах .— Они же тогда все растащат. Я вот, например, дворец захочу, а дру- гой еще чего-нибудь похлеще. Как же?» Разъяснять мне не хотелось, я вяло говорил что-то о высоком уровне сознания, усмешка в его глазах станови- лась еще более недоверчивой, а мне начинало казать- ся, что ему хотелось бы попасть в коммунизм именно г его теперешним сознанием — уж он бы тогда не расте- рялся! Евдокия Тимофеевна выглядела довольно старой, дочь у нее родилась поздно, и рядом с Тасей она больше похо- дила на бабушку, чем на мать. В сущности, это была про- стодушная и добрая женщина, но т акая примитивная, что любой разговор непременно сводила к одной и той же теме: «Раньше-то как! Фунт мяса — пятачок, фунт сахару — гри копейки, французская булка — копейка». «Вы лучше расскажите, как раньше жили», — попро- сишь ее, бывало. И опять: «А как жили! Фунт мяса-то стоил пятачок...» «Ну, как, например, развлекались?» «А как развлекались... Дадут тебе пятиалтынный, а раньше-то — фунт орехов...» 2 Заказ 145В 33