b000002123

воротам. Но как-то ее мать, Валентина Васильевна, сказа- ла ему: — Вы, Митя, иочаще приходите к нам. Только вам Аза и рада, а без вас все одна и одна, д аже подруг от дома от- вадила. И он вдруг увидел, что никакой этой выдуманной им жизни у Азы нет, что даже, наоборот, его, Митина, жизнь чем-то привлекает ее, и она с вниманием слушает рассказы о древних городах, в которых он побывал, об окрестных озерах и реках, об охоте и рыбалках. Обычно, вернувшись с завода, где теперь работали по двенадцать часов, она са- дилась на широкий, под ярким ковром, диван, подбирала под себя ноги и, придерживая у горла расходившийся во- рот скользкого шелкового халата, приопустив свои длин- ные ресницы, от которых на полщеки падала тень, гово- рила: — Ну, ты рассказывай что-нибудь. Толысо самое прос- тое, что было на самом деле. Про плотников... Про собак... И сидела не шевелясь, лишь по временам молниеносно взмахивала на него своими ресницами, но тут же опять прикрывала глаза, о чем-то думая так сосредоточенно, что две побелевшие от напряжения складки сбегались между ее бровями. 21 Выписавшись из госпиталя, к Мите пришел Куликов,— постучался нежданно-негаданно в дверь, зашумел, зати- скал его в борцовских объятиях, вывалил на стол из мешка сухой паек: галеты, консервы, сыр, сахар, копченых ле- щей, фляжку со спиртом. — В школу я, конечно, не иду,— сияюще глядя на Ку- ликова, сказал Митя. Куликов заговорщицки подмигнул: — Отпускаются грехи рабу божьему Дмитрию. Они сели за стол, открыли банку с тушенкой, разодра- ли по жирному янтарному лещу. Чокаясь, Куликов высо- ко поднял стопку с помутневшим от воды дрянным спир- том и серьезно, торжественно сказал: — Я пыо, Митя, за нашу дружбу. Искренне говорю, я полюбил тебя. Есть в тебе что-то такое, что заставляет ме- ня не чувствовать разницу в нашем возрасте. Не знаю пока — что. Б-уду дорожить этой дружбой как чем-то воз- вышенным и чистым, без чего жизнь тускнеет и пресмы-. кается. Митя не любил ии торжественных, ни сентиментальных 362