b000002123

веками, какие бывают обычио у людей очеиь усталых. И лицо у иего тоже было усталое, небритое. Он, очевидио, почувствовал на себе мой взгляд, встре- пенулся и, проведя ладоныо по щекам и подбородку, сму- щенно сказал: — Замшел я в дороге. Спал мало... Мыслишки, знаете, замучили, лезут в голову. Вот приеду — наведу лак... Вы с тех пор не были на стройке? Хо! Не узнаете теперь! У нас все меняется не по дням, а по часам. Был однажды случай, когда я уходил на работу по песку, а вечером возвращался домой уже по асфальту... Однако будем спать. Спать не хотелось, но, чтобы не мешать ему, я погасил свет и добросовестно залез под одеяло. В каюте было жар- ко, простыня сбилась, и тело прилипало к кожаной обивке дивана. В умывальнике что-то сосуще чмокало, хрипело, хлюпало; пароход вздрагивал отуд аро в машины. Пеплов курил, шумно выдувая дым и дугообразно чер тя в темноте огоньком папиросы. Через полчаса он спро- сил: — Спите? Жарко , черт возьми, Хотите, выйдем на па- лубу? Я согласился. Мы оделись, вышли в холодную ветре- ную тьму и долго стояли, подняв воротиики и глядя на огни города, все еще видневшиеся далеко-далеко за кор- мой парохода. Моросил колючий дождик и замерзал, по- крывая тонкой ледяной коркой перила, спасательные кру* ги, пол. — А там уже снег, и я катался в санях,— сказал Пеплов, и опять в его голосе скользнула ироническая ус- мешка. Часто за этой усмешкой люди прячут сильные чувства, укрывают ею свой интимный мир от постороннего глаза, Мне показалось, что ирония Пеплова именно такого свой- ства. — Вы чем-то расстроены,— сказал я, имея в виду то, что ему лучше пойти в каюту и попытаться уснуть, но он понял мои слова по-своему и махнул рукой: — Э, длинная история... Пароход подходил к какой-то маленькой пристани, и, когда исчезло ощущение движения, нам стало скучно, и мы вернулись в каюту. Пеплов лег, закурил. Опять было жарко и хлюпало в умывальнике. — Хотите, расскажу? — спрссил вдруг Пеплов и по- 30