b000002123

двор в аккуратном черном костюме, черном галстуке и чер- ной шляпе — ни дать ни взять старозаветный доктор, име- ющий частную практику. Он был лыс, смугл и «еулыбчив, а в деле своем добросовестен и педантичен. Прикрыв вы- пуклые глаза длинными темными веками, он изнурительно долго выстукивал, выслушивал, прощупывал Митю и, сла- ва богу, назначал не более одного лекарства за все время болезни. Благодаря этому доктору Митя увидел море. Был уже август, знойный, сухой и ветреный. В Москве, на площади Курского вокзала, катки утюжили дымящийся асфальт; оранжевб-желтое небо низко висело над крыша- ми домов; из улиц, как из труб, тянуло горячим пыльным воздухом. Митя впервые попал в Москву и, конечно, не мог не испытать того смятения, которое испытал бы вся- кий человек, выросший на затравевших улицах маленько- го городка, вблизи неторопливой речки и стоверстного леса во все четыре стороны. Именно там, в суете и громе большого города, он как-то особенно реально ощутил, что на свете кроме мальчика Мити Ивлева, его мамы, бабуш- ки, дяди, учительницы Натальи Георгиевны живут еще миллионы таких же мальчиков, мам, бабушек, дядей и учи- тельниц и что он никогда не узнает их всех, как они не узнают его. Это смутное ощущение не поддающейся воображению бесконечности было каким-то ранящим к гне- тущим. Оно сопровождало Митю всю дорогу в поезде, ког- да через окно вагона он смотрел на далекие горизонты сте- пей, на поля подсолнечника и кукурузы, на щетку пшенич- ной степи, на знойную спячку маленьких станций, и еще раз с новой силой охватило, как ледяная вода полыньи, все его существо, когда перед ним вдруг распахнулось мо- ре. Это было утром за Туапсе. Он с натугой отодвинул дверь купе, шагнул в коридор и вдруг словно наткнулся на зыбкую стену, сотканную из голубых, зеленых и синих бликов. Поезд стоял. Ветер, пахнущий чем-то незнако- мым — резким, гнилостным, тревожным,— трепал почер- невшие занавеси на окнах; вдыхая его, хотелось расширять ноздри, наполнять им грудь до отказа, до боли. А за ок- ном слышались увесистые удары волн, шуршание гальки, и взгляду — боже мой! — открывался такой беспредельный простор, что в Мите зародилось, крепло и становилось не- выносимо потребным желание полета в этом голубом и солнечном пространстве. 340