b000002123

к тому времени бабушка продала двухэтажный дом, кото- рый ей не под силу стало обихаживать, и семья доживала в нем последние дни, дожидаясь завершения постройки флигеля. Плотники были все из деревни. Они и ночевали прямо тут же, во дворе, кто на куче пакли, кто на стружках, и только их старшой — низенький, юркий мужичок Михай- ла — заявил, что будет спать в доме, на русской печи. — Я, милок, по теплу на всю жизнь еще с войны соску- чился. Ежели разобраться, у меня в глубину и на полпаль- ца-то не оттаяло. А уж ноги, ноги! Постучать друг о друж- ку — зазвенят, как плашки. Он залезал на печь и, угнездившись там на полушуб- ках, на всяком рунье, долго бормотал, слушали его или нет, о невзгодах гражданской войны, с избытком выпав- ших на его долю. Митя не отходил от плотников целыми днями, привле- ченный проснувшейся в нем страстью ко всякому инстру- менту, ко всем этим топорам, пилам, фуганкам, рубанкам, шерхебелям. Топор ему еще не доверяли, фуганок оказал- ся слишком тяжел для него, в работе рубанком недоста- вало сноровки, зато забористым шерхебелем, который плотники называли шершелкой, он махал без устали, в ли- стик исстругивая всякие дощатые отходы. Счастливыми были для него ночи, когда мама отпуска- ла его спать к плотникам. Сложно и крепко пахло в недостроенном флигельке, смешались тут запахи сосновой стружки, потных рубах, махорки; в зияющие проемы окон черным-черна глядела усыпанная звездами ночь, а в кустах, в подзаборных бурь- янах что-то копошилось, попискивало, шарахалось. Плотников, не считая Михайлы, было четверо. Краси- вый, озорниковатый Валька Хлыстов, распевавший во все горло пахабные песни, но до того не терпевший телесной нечистоты, что три ра за в день бегал на речку, мьілся там с мылом -и стирал свою некогда синюю рубаху, ставшую от частых стирок совершенно белой; Яков Ворожеин — многодетный семьянин, говоривший только о своих мить- ках, зойках, тоньках, федюшках и заблаговременно наку- пивший им целый мешок гостинцев,— сядет на пол, обни- мет мешок ногами, вынет платочек, рубашоику, ботиночки и гладит их, мнет, улыбаясь при этом светло и отрешенно; Гл ебушк а— тихий и от бессловесной тихости своей казав- шийся придурковатым подросток, который еще только 335