b000002123

все это так и было. Но позднее я понял, что она обогати- ла меня чем-то еще... В моей городской жизни бывают периоды, когда нео- долимо, властно, до тоски меня начинает тянуть к реке, к запаху луга, к дыму костра, к случайным встречам с такими же охотниками — бескорыстными и немногослов- ными любителями природы,— с колхозными пастухами, бакенщнками, лесниками... С тех пор как я узнал Матвея, эта тяга усложнилась потребностыо пожить иногда у ста- рика день-два и вдохнуть тот «русский дух», который ис- ходил от его рассказов, от песен его рожка, от всего его облика, какой, должно быть, принимали былинные бога- тыри в дни своей старости. Всегда он был за работой — в страдную пору даже косил, а зимой кустарничал — стро- гал ложки, гнул дуги, плел корзины, мастерил ульи. Чи- стоплотный, трудолюбивый и непоколебимо спокойный, он заставлял простить ему редкие приступы болезненной тоски, когда стонал и жаловался неразлучный с ним ро- жок, а он заводил излюбленный разговор страждущего русского человека о «душе». У него была внучка, названная в память умершей ба« бушки М ари ей— худенькая белокурая девочка с печаль- ными и добрыми глазами. Матвей часто брал ее сильными руками, сажал на свое широкое плечо и нес куда-нибудь, заставляя рассказывать о том, что она видит. Девочка пугалась, но старик гладил шершавой ладонью ее босые ножки, ласково уговаривая: — Не робей, тихоня, не робей. Она рассказывала ему о плотниках, кладущих сруб фермы; о бабах, везущих с поля снопы на ток; о стадах, идущих с лугов, а он согласно кивал головой, и лицо его в этот момент теряло обычное выражение настороженности и ожндания. Однажды я видел Матвея на полевой дороге, идуще- го с Марией навстречу ветру, огромного, седого, с высо- ко поднятой головой. Он был одет в длинную белую руба- ху, перехваченную в поясе витым шнурком, и под ветром она облепила его грудь, ходуном ходившую от глубоких вздохов. Не шевелясь, затаив дыхание, я стоял у обочины дороги и, глядя вслед ему, думал о том, какую могучую жажду жизни и участия в ней сохранил этот старик. И еще мне вспомнились его слова, прозвучавшие теперь, как заповедь: — Я против души не играю. 1952