b000002123

венно выплывала из церкви, и они прямо с паперти всту- пали в яркие движущиеся тени кладбищенских берез, в щебетание птиц, в запущенную пестроту трав и цветов, пробираясь по узким тропинкам к могиле, где лежал Ми- тин дедушка. Над ней густым зеленым клубом вздымался огромный куст сирени. Присев под ним на лавочку, бабуш- ка вытирала платком глаза, а Митя... Он еще никогда не видел смерти, и в эту минуту ему тоже до горьких слез было жалко бабушку, но не того, над кем трепетал своими сочными листьями сиреневый куст, 3 Отец его вел странный образ жизни. Он был инжене- ром-дорожником и потому (так было принято считагь з семье), что вблизи их города не строили дорог, скитался по всей стране, присылая открытки то с Северного Кавка- за, то из Средней Азии, то с Дальнего Востока. Иногда он неожиданно появлялся. Входил загорелый, худой, смею- щийся и ни с кем не здоровался, точно вышел из дому все- го час назад. А через несколько дней уже сидел у окна небритый, рассеянный, угрюмый, напевая песню, которая до сих пор вызывала у Мити раздраженпе своей неле- ностью: Лиловенький цветочек Испанской красоты, Ты меня не любишь, А я — наоборот. Любил ли он отца? Пожалуй, нет. Его любовь к муж- ской половине света безраздельно принадлежала дяде. С ним была связана страсть к таким волнующим вещам, как ружье, патронташ, пистоны, порох, собачий ошейник, плетка, крючки, лески, удилища, блесны... Вернувшись с охоты, дядя клал во.зле его постели уби- тую дичь, а утром он с любопытством и трепетом перед какой-то загадкой рассматривал, поворачивая в руках, краснобровых тетеревов, щеголеватых весенних селезней, скромных пестреньких куропаток или тяжелого окоченев- шего зайца. Чем-то странно пахло от них — пером? кро- вью? порохом? снегом? болотом?.. Мите уже семь лет. Он лежит с дядей под одним одея- лом на застекленной с трех сторон террасе и, за всю ночь так и не сомкнув глаз, смотрит на окно. Там, сквозь лозы волчьего винограда, виден неподвижный, как глыба, клен, 326