b000002123

старости, он не помнил, а вот Пирата, из озорства убитого квартировавшими на первом этаже плотниками, он сам за- копал под стеной сарая и часто потом плакал, вспоминая в лохмотья иссеченную топорами рыжую тушку с одним отверстым глазом, затянутым голубоватой мутью. 2 Первым его ощущением матери было, пожалуй, ощуще- ние необыкновенно душистого тепла. Сделавшись постар- ше, он часто украдкой целовал ее одежду, чтобы почувст* вова-ть этот милый запах. Но лицо, лицо ее существовало для него только теперешнее: с грустными, много плакав- шими глазами, которые всю жизнь будут ему самым му- чительным упреком за то, что он часто бывал виновником их скорбных слез. Один только день раннего детства, связанный с мате- рью, брезжил в его памяти. Они шли мимо торговых рядов по раскаленным булыжникам мостовой, он держал в руках коробку с оловянными солдатиками и, несмотря на обла- дание этой вожделенной коробочкой, капризничал, потс- му что устал и хотел пить. И, должно быть, какой счастли- вый день был у мамы, если, обычно раздражительная и усталая, она в ответ лишь весело подтрунивала над Митей, нотом — о радость !— подошла к извозчичьей пролетке, по- садила его на высокое, стеганное ромбами сиденье, и они покатили, покатили по солнечным улицам города мимо белых стен и сверкающих окон... Мама, мама! Когда-то за величайшее счастье почитал Митя ласку и нежность ее, но с годами (и почему это толь- ко случается!) стал стыдиться открытого проявления своих чувств к ней и, уезжая на фронт, старался лишь об одном: в последнюю минуту расставания найти в себе силы не от- ветить на ее горькую любовь напускной холодностью. И то первое призрачное воспоминание хранил теперь как некий талисман, дающий надежду прожить честно и чисто. Гораздо больше подробностей оставили в его памяти те ранние годы о бабушке. Она внушила ему почтительную боязнь перед богом, и поэтому первые воспоминания о ней связаны с таинственным блеском церковных иконостасов, сладким обжорством рождественских и пасхальных празд- ников, прохладным шумом кладбищенских берез. Опус- тившись на колени перед божницей, полный искренней ве- ры в чудо, шептал он, осеняя себя крестным знамением: 324