b000002123

Вокруг нас мгновенно сталн собираться гуляющие. — Кого ты обидел? — гремел актер. Он, может, рад был бы говорить тише, не привлекая всеобщего внимания, но это у него просто не получалось.— Тебя спрашиваю! Не прячь глаза! Кого ты обидел? Парень натянуто улыбался. В нем, видимо, боролись смущение и давно усвоенная манера держаться независн- мо, напористо, наглозато. — А что я ей такого сказал? — с усилием выдавил он. Обращаясь уже не к нему, да, пожалуй, и вообще нй к кому из нас, актер медленно заговорил. Бас его спустился до предельньіх низов и был как рокот потока в глубоком ущелье. — Представьте ее осьмнадцатилетней санитарочкой на фронте... Маленькая, щупленькая девочка... Сапожки тридцать второго размера на заказ... В Пинских болотах вытащила на себе из-под огня восемьдесят раненых. По- следний сам тащил ее и подорвался на мине. С тех пор она трясется от контузии, не может ни писать, ни лекар- ства накапать, ни укол сделать и всю жизнь только уха- живала за больными, а теперь вот за животными, потому что уж и полный стакан чаю подать не может. — Откуда вы это знаете? — спросил парень — не тот, что носил длинные локоны, а другой, что все еще стоял в развилке каштанового дерева. — Знаю, и всё тут,— ответил актер. — А может, враки? — усомнился теперь уже тот са- мый парень, с локонами. Актер встал. Халат не по росту повис на нем чуть не до земли. Это делало маленького актера с его широким лбом похожим на бродячего античного мудреца в бедной тоге. — У нее есть орден за этот подвиг. Единственный. Но зато главный, высший орден страны,— сказал он и мелки- ми шажками пошел по дорожке, выстланной желтой ли- ствой старых вязов. 1972