b000002123

— Пусть понежится на солнышке. Зябнет. Никак нам еще не прогреют наши кирпичи. Мими проворно схватила тонкой волосатой ручкой протянутую актером кисть винограда, но есть не стала, а вся зарылась в одеяло и, спрятав где-то там лаком- ство, снова высунула свою маленькую головку с плотно прижатыми ушами. Выражение мордочки у нее было грустное. — В бананово-лимонном Сингапуре...— вздохнув, ска- зал густущим басом актер.— Откуда она? — А кто ж знает? Должно, сухумская,— ответила Настя. Она д ержала обезьянку бережно, как ребенка, и та жала сь головкой к ее плечу. — Жалеешь? — спросил актер. — Люблю я их, хвостатых-мохнатых, балую,— сказа- ла Настя и, протягивая руку, крикнула парням: — А дай- те-ка нам, мальчики, орешков поиграть! — Рублишко,— засмеялся парень с длинными мягки- ми локонами, изрядно засалившимися в больнице. Он шутил, но было в его мгновенном, готовом ответе что-то затверженное, ставшее манерой — развязной, на- гловатой — и шутка не получилась. Настя опустила руку. От какого-то недуга руки у нее всегда мелко тряслись, тряслась и голова, приводя в дрожь все ее ранние складки на лице, а когда она сер- дилась, то начинала еще и заикаться. — Д-дай,— сказала она. Парень, конечно, понял, что шутка его, как говорят, не прозвучала, но, из упрямства и злясь то ли на себя, то ли на эту неприятно дрожащую Настю-Кнопку, он опять ска- зал, пересыпая каштаны с ладони на ладонь: — Рублишко! — Вот д-дурачок,— сказала Настя. — Я? — ломался парень. — Грузины по четыре рубля за килограмм продают, а я мартышке отдай? Все равно твою мартышку врачи замучают, а потом шприц в задни- цу и — привет. — Д-дурак! Злой дурак! — взвизгнула Настя и, при- жимая к себе обезьянку, путаясь в размотавшемся одеяле, бросилась на крыльцо. О каменные ступени тяжело и мокро шлепнулась гроздь винограда. Все мы, оцепенев, молчали. — Др-р-рянь! — на, весь парк рявкнул актер. 310