b000002123

в столовой неподалеку от дома. Он так привяз алсякэтой столовой, к ее сложным запахам из кухни, к ее кисейным занавесочкам, к одной и той же официантке в кружевной наколочке, к тусклои копии с фламандского натюрморта на стене, что, когда в конце лета столовую закрыли на ремонт, он не захотел изменить ей и готовил себе на обед сам какую-то ужасную стряпню из концентратов. Но вот столовая наконец открылась, и он с разочарованием, переходящим в брезгливое раздражение («Ох уяс эти но- вовведения!»), не нашел в ней ничего от привычного. Ис- чезли занавесочки и салфеточки, исчез фламандский на- тюрморт, исчезла официантка в наколочке, и вместо запа- хов нз кухни — запахов жареного лука и печеного теста — стало пахнуть от разноцветных пластмассовых столиков сальной мочалкой. Но главным, что вызвало его неудо- вольствие, было самообслуживание. Все приходилось та- щить на стол сразу — и суп, и жаркое, и кофе, затем воз- вращать поднос, идти в буфет за минеральной водой, и при всем том у него начали дрожать руки, и он расплес- кивал суп и кофе по подносу. Однажды он уронил поднос и, уже не владея собой, стал громко бранить новые порядки, а заодно и горнич- ную, убиравшую битую посуду. Его посчитали пьяным; вышла из своего кабинета заведующая, холодно сказала: — Пойдемте со мной. «Упаду. Скандал»,— успел подумать он и повалился на подвинутый кем-то стул. Через несколько дней он оправился и пожелал увидеть сына, мурманским адресом которого заручился еще рань- ше. Одевшись в свою безукоризненно отутюженную фор- му без погон, с колодками всех орденов и медалей, он приехал в такси на вохзал, купил билет, но, выбравшись из душной очереди у кассы, вдруг схватил за рукав мили- ционера и сказал: — Скорей проводите меня в медпункт. Там, на жестком, обитом холодным дерматином топ- чане он умер, прежде чем ему успели оказать какую-либо помощь. 1972