b000002123

— Да , я сразу зову неотложку, и — в больницу. Она занлак ала , бормоча сквозь скомканный платок, которым з ажим ал а рот, чтобы не разрыдаться: — Что же нам делать?.. Что же нам делать?.. — Ну зачем ты, перестань,—ласково сказал он.— Что теперь поделаеніь? Ничего делать не надо. Я уеду сего- дня в Москву. — Ты очень болен? — Да. — Позволь мне навещать тебя. Оставь адрес. — Хорошо,— подумав, сказал он.— Только ничего ни- кому не говори. Все должно остаться как есть. — Я сама не своя сейчас... Я ничего не соображаю... — Успокойся и подумай. Ведь у тебя еще двое, а я, не для жалких слов говорю, уже не жилец. — Не надо так! — Что уж там. Это. правда. В тот же день, сославшись главному врачу на «семей- ные обстоятельства», Иван Степанович уехал из санато- рия. В Москве после санаторных приволий ему показалось жарко и чадно, он плохо спал по ночам, садился в майке у открытого окна и, подставляя грудь потоку прохлад- ного ночного воздуха, думал. Ж ена навсегда осталась в его памяти тоненькой, худоплечей девочкой с маленьким Вадиком на руках, какой он видел ее в последний раз, когда она покидала осажденную пограничную заставу, и теперь с чувством смущения и недовольства собой не на- ходил в себе никакого чувства к ней, теперешней сильной, пветущей женщине, кроме прежнего чувства безнадежной утраты, которым раньше точила его мысль о ее смерти. «Это, может быть, самое страшное, что накорежила проклятая война,— думал он.— Никто из нас не убит, но жизнь нашу она все-таки унесла... Где, где в этом мире ты, моя девочка с маленьким сыном на руках?..» Ночь помигивала в окно неяркими летними звездами; Ивану Степановичу становилось холодно, он кутал плечи одеялом и, согревшись, засыпал лишь незадолго перед самым рассветом. Эти бессонницы изнуряли его, но в остальном он чув- ствовал себя сносно и дотянул так до осени, пока вдруг, казалось бы, пустячный случай опять не опрокинул его. На завтрак и ужин он привык довольствоваться бу- тылкой кефира или стаканом чая с бутербродом, а обедал 300