b000002123

— Чертенок. Шустренькнй такой, пужливый, как мы- шонок. Разоруется — я ему только крикну: «Шалишь, Кузь- ма!» — он шмыг за занавеску и притаился. Я каждый вечер ему сахару на пол щиплю. — Балуешь, значит? — Любит. Отчего же и не побаловать. Мы долго молчим. Как-то подавляют запущенный вид и полубредовые слова этого человека, чья великая и святая любовь к земле нелепым образом обернулась против него. Стоит только представить глухие осенние ночи в заброшен- ной деревне, где вокруг ни огня, ни звука, лишь непрйкаян- ный ветер свистит в голых ветвях деревьев или позванивает в окна унылый дождь... — Тоскливо, поди, здесь одному-то? — спрашиваю я, втайне надеясь на удовлетворительный ответ. Напрасно! Кузьмич вновь обретает спокойный, уверен- ный тон и неторопливо возражает: — Зачем? Мне тосковать неколи, я работник. Завьюжин безнадежно машет рукой. — Пойдем, однако. Ведь за делом пришли, а не лясы то- чить. В терновых крепях действительно обилие ягод. Через полчаса выбираемся из зарослей с полными ведрами, все в паутине, исхлестанные, исцарапанные, со сведенными кис- лой судорогой ртами и опять идем мимо избы Кузьмича. Его уже нет на крыльце; через низкий плетешок видно, как он ходит по своему огороду, дерет грабельками с карто- фельника в кучу жухлую ботву — хозяин на своей земле... — Вот так и живет. Вовсе несуразный мужик,— говорит со вздохом Завьюжин. С полевой дороги я в последний раз оглядываюсь на деревню. Над соломенной крышей риги серыми хлопьями летают вороны, пенно вздымаются еще густые купы лип и вязов, и солнце — кроткое, ласковое солнце осени — гля- дит из синей глубины небес на этот отживающий мирок. 1972