b000002123

кронах яблонь, средп темной листвы, висят восковато- желтые плоды, и д аже на глаз чувствуется их наливная тяжесть и утренняя осенняя прохлада. Поджав хвост в репьях, шарахается от нас сторожевая собака, отвыкшая в этих бесконечных садах от людей. — Тунеядец! — напутствует ее Завыожнн. Звучно шлепая полами брезентового плаща по голени- щам резиновых сапог, появляется сторож, щурится на нас протнв солнца и, признав своих, просит закурить. — Шалят? — спрашивает Завьюжин, протягивая ему тоненькую папиросу-гвоздик. — Бывает,— сдержанно отвечает старик. — Ловишь? — Пугаю. — Ха! Ты испугаешь... Ружье-то, говорят, потерял. Сторож конфузится, показывает Завыожину глазами на меня и, чрезмерно внимательно раскуривая папироску, лепечет: — Д а прислонил, понимаешь, к яблоне, а потом за- кружился и не нашел. Директор из зарплаты удержал. Те- перь вот новое выдали. — И это потеряешь,— убежденно говорит Завью- жин — любитель съязвить и задраться.— Сорви-ка нам на дорожку поспелей. Люблю антоновку. Пахуча. Сторож кидает ему в ведро пяток крупных яблок, дробно ударивших словно в болыпой барабан, и мы идем дальше. Я на каждом шагу в каком-то наивном восторге дивлюсь таинственной силе земли, способной из крохот- ного семечка взогнать это великолепие, это обилие плодов, стряхнуть их с себя по осени и к следующей опять напи- тать своими соками новый урожай. — Ты бы помолчал, дед,— прошу я Завьюжина, пере- мальівающего языком какой-то вздор. — В самом деле,— спохватывается старик.— Хорошо- то как!.. За садами, в преддверии лесоз, нас встречают несколь- ко корявых раскидистых сосен. Поднявшееся солнце уже обогрело их вершины, и воздух здесь пахнет теплой хвоей, смолой, сухим деревом. Под соснами в рыжей хвое растут огромные старые маслята с завернувшимися наверх кра- ями. В это щедрое грибное лето ими пренебрегли грибни- ки, устремляясь далыне за царь-грибом наших лесов — белым. 292