b000002123

на ночлег, н тороплюсь встать, пока ннкого нет. Упругая бодрость, легкость чувствуется во всем теле после глубокого долгого сна. Выхожу на крыльцо. Ясный ветреный день на грани февраля и марта уже сияет густой весенней синевой. Все в нем чисто и четко, как на гравюре,— заиндевелые ветви косматой березы, вороны у дымящейся проруби на пруду, заборы, антенны над крышами, зубцы хвойного ле- са по горизонту. На крыльце, в затишке, чувствуется, как солнце совсем по-весеннему пригревает щеку, а на карни* зе матовая с ночного мороза сосулька уже сверкает на са- мом кончике алмазной каплей. К избе напротив прислонена кумачовая крышка гроба с венком из бумажных цветов; траурно темнеют на чис- том снегу еловые лапы. У избы стоят закутанные в плат- ки ребятишки, в жуткой зачарованности смотрят на гробо- вую крышку, а по тропинкам в глубоком снегу идут, идут черные согбенные фигурки стариков и старух, сверстников покойного. — Вот денек-то дал бог Алексею Ефимычу на про- щанье,— говорит, останавливаясь возле меня, старик с за- вязанными красным платком ушами и долго вытирает сле- зящиеся от нестерпимого блеска снегов и солнца глаза. Я тоже иду взглянуть в последний раз на Алексея Ефи- мовича. Снег ядрено хрупает под ногами, ветер колюче, су- хо обжигает лицо. Обиваю голиком валенки и вхожу в пе- реднюю. Здесь черно от траурных платков. Старик, во- шедший со мной, снимает шапку, крестится в угол на хо- лодильник и плечиком, плечиком пробивается в горницу. Вдова и кока в головах у покойного, при появлении новых людей начинают голосить с причитом. Вижу иззелена-жел- тый блестящий лоб, длинные, как у всех покойников, веки, серую щеточку усов. И сколько не мертвого, а какого-то торжественного, строгого покоя в выражении его лица, в наклоне подбородка к высокой, застывшей на вдохе груди! Говорили, что умер он тихо, благостно,— иного слова не подберешь, как «отошел»,— завещав играть над его мо- гилой вальс «На сопках Маньчжурии». Было у него и при жизни это спокойное, даже чуть ироническое отношение к смерти: «У нее блата никому нет»,— противоречащее всему его жизнелюбивому, деятельному характеру. Отку- да? Что же все-таки оно такое, смерть,— ничто или вели- кая тайна? Что увидел и узнал он, когда сказал: «Я уми- раю»? Почему он принял ее с таким покоем, с легкой усмешкой, тень которой еще лежит в уголках его сжатых 281