b000002123

шеское лидо с широкими скулами и острым подбородком, глубокие глазиицы, белобрысую прядку из-под шапки. — Пробьешь сегодня до деревни? — Пробью. На час работы осталось. — Родственник будешь Алексею Ефимычу? — Нет. Знакомый. — У него много знакомых. Зодовой был старик. Завт- ра посмотришь — со всех деревень соберутся. Любили его у нас. «Про Алексея Ефимыча худого слова не скажешь»,— вспоминается мне. — Садись,— кивает тракторист на свою машину.— Бдвоем время скорей побежит. Лезем в кабину, в масляный запах машины, и меня долго валяет и дергает, пока наконец снежный навал перед ножом не раздается иадвое, и трактор вылезает на торную деревенскую дорогу. Идем в избу. Там уже накрыт стол к ужину, и кока во главе стола медленно, округло и плавно раздает из-под са- мовара чашки с дымящимся чаем. В углу, у стола и вроде бы как-то вдалеке от него сидит вдова; невидимая тяжесть круто согнула ей плечи, и она не поднимает взгляда от ко- лен, на которых л ежат ее темные жилистые руки с искрив- ленными на верхнем суставе пальцами. Трактористу наливают полный, по самый край, стакан водки. Он кидает на пол у порога свою промасленную до глянца тужурку, шапку, скрутившийся в веревку шарф и, наколов на вилку большой груздь, пьет. И сразу глаза у него становятся белые и пустые. Он сам понимает, что охмелел, смущенно посмеивается, трясет головой, бормо- чет: — Ничего. Это с устатку, с холоду... Мне только маши- ну поставить... Я провожаю его до трактора. Он, видимо, сразу трез- веет, как только берется за рычаги, трогает плавно, без рывка, и уверенно держится дороги. Я долго смотрю ему вслед. Ах, как длинна еще впереди ночь! Еще только ее нача- ло, восьмой час, и время, которое надо прожить до утра, ощущается как тяжесть. Утром я просыпаюсь поздно. Апельсиновый свет солн- ца горит в замороженном окне. Пахнет теленком, и сам он в углу за кроватыо, чмокая, сосет край моего одеяла. Вспоминаю, что я в соседней избе, куда определили меня 280