b000002123

Конюх вывалился из крутого, пахнущего сыромятной сбруей тепла сторожки, долго кашлял и стонал. — Покуда не закурю, буду вот эдак маяться,— пожа- ловался он.— У тебя нет? — Нет, Зотыч. Сам стреляю,— засмеялся Никонов. Его волновал и радовал едкий запах махорки, сбруи и лошади, исходившей от конюха, хотелось самому управлять- ся со всеми этими хомутами, подпругами, дугами, черес- седельниками, которыми т ак суетливо и неловко, как ему всегда казалось, тыкал, растопырив локти, Зотыч, и в то же время было боязно принять на целый день в свое пол- ное распоряжение лошадь и все ее санно-гужевое хозяйст- во. Между тем Зотыч закладывал в поскрипывающие сани мохнатую понурую лошаденку — вовсе не того литого на- чищениого, как сапог, до сизоватого блеска жеребца, в легких саночках с которым ездила по городу к больным до войны мать Никонова. — Где-то теперь Резвый...— сказал Никонов, зная, что воспоминания о жеребце всегда томительно-приятны Зо- тычу. И, как всегда, Зотыч, соединяя гордость своим любим- цем с возможностыо самого мрачного исхода его судьбы в это полное превратностью время, ответил: — Либо под командармом, либо на колбасу пущен. Кончив запрягать, он хлопнул лошаденку по крупу ру- кавицей. — Час добрый! Никонов сел в сани, на жиденькое сенцо, повозился, усаживаясь поудобнее, и причмокнул. Лошаденка напряг- лась и, кланяясь мордой до самых колен своих, потянула. Недолгие сумерки ясного зимнего утра кончились. На пригородные пустыри с торчащими из-под снега кустика.- ми бурой полыни лег желто-розовый отблеск восхода. Си- нела пробитая в глубоких сугробах дорога. Наста еще не было, и молодой легкий снег не сверкал, как это бывает к исходу зимы, а весь тонко и чисто просвечнвал до самых своих глубин. Будущее, хоть и тревожило Никонова своей опасной неизвестностью, рисовалось ему очень смутно, и он, не чувствуя сейчас за собой иных забот, кроме той, что надо заготовить маме побольше дров, лихо покручивал над головой вожжами, а в груди у него само собой так и пелось: В лесу, говорят, В бору, говорят, 271