b000002123

Папа тоже давно на фронте. Теперь в нашем доме лишь я да Чук. Когда я прихожу с комбината, он стаскивает с меня валенки, потому что сама я тут же валюсь от уста- лости на диван. Потом мы топим печь, смотрим на огонь и вспоминаем мирную жизнь, которую так легкомысленно не ценили...» Дом, печь, собака у огня... С каким острым 'чувством близости ко всему этому читал Соломин письма Алек- сандры, вспоминал и крепкий запах зверья, устоявшийся в доме, и биение огня в печи, и возле нее Александ- ру в ее любимой позе — с поджатыми к подбородку ко- ленями... После войны Чук не сразу узнал его. А он не сразу узнал рыжую долговязую девчонку, которая, оттолкнув бабку, Александру, Чука, первой бросилась к нему на пер- роне. — Будешь жениться на своей собачнице? — с ехидст- вом спрашивала она потом, встречая Соломина на улице. И хотя ул<е никогда болыие не было ни охотника-дяди, ни собак и уже умар Чук, а она упрямо звала Александру собачницей, стараясь принизить ее в глазах Соломина. Чук умер от старости. Из просторных комнат, по кото- рым, стуча когтями, он бегал своей расхлябаниой, кутячьей трѵсцой, его переселили в сарай, потому что в доме появи- лась маленькая дочь хозяев. Он целыми днями лежал , све- сив голову через порог, и смотрел во двор. Шерсть на шее у него вылезла, глаза отивели. Однажды Соломин понес ему миску с теплым молоком, но пес уже еле поднялся, через силу вильнул по врожденноч своей доброте и пре- данности хвостом, зашатался и упал на бок, судорожно вытягивая лапы. Была ранняя, сухая, солнечная осень, и, пока Соломин ходил в сарай за Чуком, в яму, которую он ему приготовил, нападали желтые листья вяза. Вместе с Александрой они молча засыпали яму холодным, искристо вспыхивающим на солнце песком и вернулись в дом. В этот день впервые затопили печь. Поджав колени к подбородку, Александра смотрела на огонь, потом чуть охрипшим от долгого мол- чания голосом спросила: — Грустно тебе? — Д а ,— прнзнался Соломин. Она посмотрела на него блестящими влажными гла- зами. 242