b000002123

зок, в .котором из темных урочнщ одиноко и робко выходкт холодная Снегурочка. Вдали переливалась гряда городсКих огней, а в пойме среди снегов все обнимала эта быстро гу- стеющая синева, и перед таинством гірихода ночи на мину- ту какое-то смущение охватывало Соломина и Александ- ру — они останавливались, боясь потревожить тишину скрипом снега, замирал и Чук, настороженно поднимая уши, и, когда вдруг резко падала неприветливая зимняя темнота, всем троим особенно дорога становилась их пре- данность и любовь друг к другу. В избытке нежности, ста- раясь соприкасаться плечами, Соломин и Александра мед- ленно двигались рядом, а Чук восгарженно взлаивал и, взрывая снег, носился вокруг них. Дома они затапливали печь. Александра, поджав коле- ни к подбородку, садилась на полу, из комнат, потягиваясь, сходились к огню собаки, и все завороженно смотрели на хаотическую пляску огня в печи, а Александра восседала среди них, точно высеченный из темного дерева языческий божок — тонколицый, молодой, грациозный, озорной и мудрый. Иногда в такие минуты Соломин с какой-то пугающей отчетливостью ощущал смысл пословицы «Чу- жая душа — потемки» — т ак недосягаема и непонятна ста- новилась для него Александра в ее слитности с природбй, с этим зверьем, неприятна в ее неприязни к комнатам и любви к болоту, лесу, снег.у, непонятна в недевичьей сво- боде, зрелости и в то же время чистоте ее взгляда на лю- бовь, какой, вероятно, дается близостью все к той же ма- тери-природе, и ему порой начинало казаться, что предан- ные, рабские, обожающие глаза Чука больше понимают ее, чем он. Ах, с какой мучительной пытливостью всматривался он тогда в ее смуглое, тонкое, с глубоко вырезаннымн ноздрями и малахитовыми глазами лицо! В сухой, жаркий, ветреный день июля Чук вместе с Александрой провожал Соломина на фронт. В толпе ему наступали на лапы, пинали ногами, бранили, но он, то взвизгивая, то огрызаясь, упрямо пробирался за Соломи- ным к вагону. «Дядечку нашего тоже взяли в армию,— писала в пись- ме Александра.— Перед отъездом он роздал "всех своих собак знакомым охотникам и при этом плакал, меня же только потрепал рассеянно по щеке, сказав: — Н.еужели нельзя было взести для животных паек, хотя бы на кости с бойни! 24»