b000002123

лохом, Матвея, сидевшего на лавочке спнной к врьітому в землю столбу. Рожок надрывался, плакал, повторял все ту же жало- бу, все тот же вопрос или упрек кому-то: Доля, моя доля, где ж ты? Быть может, эта тоскливая песня была в слишком рез- ком контрасте с умиротворением и тихой грустыо, наве- янными осенней охотой, но только мне показалось, что ее поет убогий духом, озлобленный человек, не сумевший превозмочь свое, пусть огромное, горе, понять доступную всем радость бытия и теперь в эгоистическом порыве мстящий людям, не зная сам за что. Я отступил от плетня, чтобы уйти, но слепой, вдруг оборвав игру, спросил спокойно и внятно: — Кто тут? — Охотник из города, — ответил я. — Ночлега ищешь, что ли? — Нет, я у Тряпкина ночую. — У которого Тряпкина, у Федора? — Да. — А тут пошто ходишь? Я не ответил, он тоже молчал. Было слышно, как, шур- ша и постукивая о сучья, падали с яблонь сухие листья. Матвей, одетый в белое, виделся мне бесформенно-мут- ной теныо. Меня поразил его голос, спокойный, доброжела- тельный. Ни тоски, звучавшей в песне рожка, ни озлоблен- ности, о которой я только что мельком подумал, не послы- шалось мне в нем. Молчание прервал Матвей. — Иди сюда, я тебе веселую сыграю, — сказал он. — А вы и веселую играете? — спросил я. Теперь не ответил он. Я перелез через шаткнй плетень и сел на лавочку рядом с ним. — Играете, значит, и веселую? — опять спросил я. — А это как душа скажет, — усмехнулся он. — Я про- тив души не играю. — Жалуются люди, что от ваших песен тоскливо им,— сказал я. — Кто это? — А вот хотя бы Тряпкин. И я рассказал ему о том, какое впечатление произво- дит его игра на запойного Федора Тряпкина. Я думал, это заставит его задуматься, может быть, д аж е обидит, но он только тихо засмеялся, говоря: 18