b000002123

Аксюткнных конфетных оберток. Желтые, красные, синие, они, кувыркаясь и трепеща, носились в воздухе и падали кузнецу на лицо, а он лежал с открытыми глазами, и веки его не дрогнули... За день в доме на окраинной улице перебывало много людей. И все, кто видел в это утро кузнеца, теперь с недо- умением припоминали и в подробностях пересказывали друг другу каждый его шаг, каждое слово: вот привезли дрова, вот был на рынке, вот шутил с Иваном Власычем, вот возился с Аксюткой. У низенького забора, разинув рот, стояла и грустными коровьими глазами смотрела на пыльный дворик соседка — «каменная красавица» Люська Иабойкова. Иван Власыч, слизывая с усов слезы, сказал: — Ведь она, наверно, в меня, старика, подлая, метила, да промахнулась... А озорник шофер, успевший сменить свой засаленный берет на выходную кепочку, мрачно произнес: — Все мы на земле, как в гостях. Было ему на вид лет девятнадцать. Жена, Маша и Аксютка не говорили — они плакали. Вечером, вернувшись с рыбалки, узнал о смерти отца Василий. Ударом ладони распахнув дверь, он выбежал из домл и зашагал в поле, подвывая сквозь сцепленные губы. Темно и тихо было в поле. Ни свет звезд, ни сияние Млечного Пути, как это бывает в августе, не достигали земли; и только в стороне, где пролегала шоссейная доро- га, в воздухе шатались столбы света от автомобильных фар. Под ногами у Василия сухо шуршала ржана я стерня, потом он оступился в глубокую межу, упал, поднялся и снова зашагал, но теперь уже по неровному, комкастому картофельнику, путаясь ногами в ботве. Очнулся он около леса. Мелкий ельник дохнул на него горячей, устоявшейся за день духотой; жесткая трава, рос- шая на закрайке, со свистом стегнула по сапогам. Над головой бесшумной тенью — ни вскрика, ни посвиста кры- льев — метнулась маленькая совка. «Зачем я тут? — подумал Василий.— Вот пенек тор- чит... Вот паутина на лицо налипла... Если воткнуть с при- говором в гладкий пенек нож и перекувыркнуться через него — станешь волком, а когда набегаешься, надо пере- кувыркнуться с обратной стороны. Унесет кто-нибудь нож — так и останешься волком...» Он сел в траву, припал к теплому пию и заплакал... 228