b000002123

я стал расспрашивать об Ульяие, о детях и когда спро- сил про Аню, он вдруг смутился и потускнел. — А она тут, в городе, — сказал он нехотя. — Где же? — В школе учится, на ткачиху. — А конюх? — поинтересовался я. — Конюх того... — Кандыбин смутился еще больше, и, потупясь, стал сковыривать вилкой застывшие на клеенке капли масла. — Не вышло с конюхом. — Почему же? — Д а как тебе сказать? У нас и пропой был. А потом как-то поехали мы с Аней в город, заосенело уже, грачи стаями по стерне прыгают, паутинка летит. А она, Аня, значит, сидит в телеге и, вижу, плачет. Д а пропади ты, ду- маю, пропадом. Черт с ним и с конюхом! Отвез ее в город, иди, говорю, на фабрику, определяйся, как можешь... Уж баба-то меня потом точила! Ну, чисто ржа! — Он помол- чал и, опять пуская в ход вплку, прибавил: — Ты только не подумай, что он нами побрезговал. Мы сами не схотели. И я понял причину его смущения. Ни деревенская род- ня, ни соседние лесники, должно быть, не верили, что он сам отказался от такого выгодного жениха. «Лось — он лось», — вспомнились мне почему-то слова Кандыбина. И, кажется, только .тогда я окончательно поверил ему в том, что одно дело для него — дрова, швырок, а другое — живой лось. После обеда он поехал к Ане в общежитие. Присев на край саней, я проводил его до фабричных корпусов. К не- му уже вернулся прежний, немного бесшабашный вид, и, сбив на затылок шапку с торчащими в сторону ушами, он весело говорил мне: — Приезжай летом, рыбу станем ловить. Летом у нас хорошо, комара не бывает. Сосна кругом, песок, мох. Это- го он, гад, не любит... Попрощавшись, я на ходу соскочил с саней. Кандыбин обернулся, махнул мне рукой, и через несколько шагов ме- тель длинными седыми полосами затушевала его силуэт. 1960