b000002123

со ступеней и спрятался за углом, а на крыльцо, залитое лунным светом, вышли Аня и конюх. — Лунища-то, лунища-то! — сказал он. — Светло мне будет ехать. Ну, что тьі стоишь, как стамая? Он поцеловал ее, прижав к косяку, а когда отпустил, она так и продолжала стоять навытяжку, с поднятым под- бородком, точно солдат... Ах, любить бы ей в эту дивную ночь, томиться от избытка своей молодости, вдыхать рас- ширенными ноздрями запах теплой хвои, блестеть в полу- тьме глазами, да, видно, не задалось! Конюх спустился с крыльца и стал отвязывать лошадь. — А, д у р а к !— увидел он за углом Митю. — Сейчас я тебя лошадыо затопчу. Митя пригнулся к земле и, как зайчонок, с визгом бро- сился на крыльцо. — Не трогайте его,— тихо сказала Аня.— Мы его любим. Она пропустила Митю вперед и сама шагнула вслед за ним в темный провал сеней. Утром я уехал. Несколько предпраздничных дней ноября мне пришлось прожить в маленьком городке на Клязьме, куда Кандыбин часто приезжал за мукой и керосином. Зима в тот год была ранняя. Уже встала Клязьма; за окном ветер мотал желез- ный фонарь на столбе, вся улица в его свете была охва- чена какой-то оргией бесноватых теней, и я думал о том, какая, наверно, унылая, мглистая равнина с плешинами серого, обдутого ветрами льда, со свинцовыми полыньями лежит сейчас перед окнами лесной сторожки. Оттого, что приближались праздники, еще больше не хотелось оставаться здесь, в чужом городе, в этой холод- ной угарной комнате Дома колхозника, и я торопливо заканчивал дела, чтобы уехать к родным и близким людям, Однажды я спустился в закусочную обедать, и у само- го входа меня вдруг поразило что-то необыкновенно знако- мое. Я еще раз оглядел ядовито-яркую вывеску «Холодные и горячие закуски, вина, водка», обледенелое крыльцо,за- порошенных снегом лошадей у коновязи и вдруг узнал рос- лую мохнатую кобылку Кандыбина. Самого лесника я нашел в закусочной. Не снимая по- лушубка, чуть хмельной и веселый, он доедал макароны, обильно политые маслом. — Бери макароны,— посоветовал он мне.— Важнецкая еда. 212