b000002123

— Не хотите ли ухи? — сказал я по возможности дру- желюбнее. Молодой художник нетерпеливо дернул плечом, словно говоря: «Вот еще! Ходят тут всякие досужие рыболовы и мешают работать!» — Ухи? — переспросил старый, продолжая изучать пейзаж перед собой. — Ухи, — подтвердил я не без иронии. — Как ты думаешь, Александр? — спросил старый ху- дожник. — Я не пойду. — А я... я, пожалуй, пойду, — с паузой, но твердо ска- зал старый художник, бросая кисть в этюдник. Впрочем, и молодой скоро пришел к костру, но к ухе не притронулся, решив, очевидно, до конца быть принципи- альным. Шумя кустами, мимо нас прошли деревенские девушки с корзинками, полными рябины. Одна из девушек отстала от подруг, внимательно оглядела нас и строго спро- сила: — Ты сейчас пойдешь, папа, или обождешь? Рыболов в плащ-палатке махнул ей рукой. — Иди, Настя, я посижу вот с людьми, потом еще к Оле зайду. А ты была? — Только сейчас. Я заметил, с каким откровенным любопытством смот- рел на девушку старый художник. Она была высокая и смуглая. В черных, гладко зачесанных волосах ее горела приколотая гроздь рябины; синие немигающие глаза огля- дывали нас холодно и бесстрастно. Вся она была как бы олицетворением молодой осени и, наверно, поэтому при- влекла к себе внимание старого художника. — Это ваша дочь? — спросил он рыболова, когда де- вушка ушла. — Моя, — тихо ответил рыболов. — Вы в какой деревне живете? — В Выборках. Я фельдшер, там в больнице работаю. Он помолчал, моргая красными веками без ресниц, по- том вдруг так же тихо и просто рассказал нам: — У меня еще была одна дочь — Оля. Но когда в сорок первом году здесь проходили гитлеровцы, она утопилась в Мшарах. Они надругались над ней. И Оля не перенесла... Простите, может быть, я некстати... Последние слова он произнес совсем тихо и стал очень 15