b000002123

Осень, осень... В етер уже собрал последние листья с яблонь, и, хотя дни сияют нестерпимым блеском холодного солнца, в саду сиротливо, грустно и даже как-то жутковато, словио на много километров окрест нет живого человека. Сторож Емельян заколотил свой доща- тый домик. Девушки из колхоза сгребли в кучи и сожгли палую листву. Емельян долго смотрел, как они работали, ворошил палочкой костер, грел, протягивая над ним, руки, потом сказал: — Тучки мелкие, густые: зима будет суровая, мороз- ная. И оттого, что в дереене совсем по-весеннему горланили петухи, особенно остро чувствовалось, как далека на са- мом деле весна, как далека... Разрумяненные ветром девушки, возвращаясь в дерев- ню, пели про любовь-ромашку, а Емельян плелся сзади, путался ногами в своем тулупе и думал, что вот опять на- стают для него тоскливые, одинокие вечера, когда, иато- пив жарко печь, он будет читать книгу из библиотеки, или плести никому не нужные лапти, или писать в толстую тетрадь все одно и то же: «Декабря 12. Был мороз. Мело и дуло. Емельян Стуков». В его деревенской избе было чисто. Он терпеть не мог всякой дряни — клопов, тараканов, д аже сверчков — и пе- ред зимой мыл избу кипятком, развешивал по стенам пуч- ки душистой мяты. Всю зиму изба точно жд ала свеглого праздника. От этого Емельяну было еще тоскливей, но тосковал он не о жене, своей старухе, которая л ежал а на деревенском кладбище и была вроде бы пристроена, а о дочери, ткачихе Глаше, жившей за пятнадцать километ- ров — в городе. Всегда в эти длинные вечера почему-то начинало казаться ему, что она не призрета там, обижена 183