b000002123

— Как не знать! На что ж тебе хромая. баба-то?~« простодушно изумился сторож. — А что мне — призы на ней брать, что ли,— усмех* нулся Сорокин. Он закрыл глаза и вспомнил, как лет десять назад впервые увидел Людмилу Петровну на станции. Ничто не может нагнать на человека тоску с большим успехом, чем вид наших маленьких вокзалов, выкрашенных в ка- кой-то глиняный цвет, с их оцинкованными баками для питья, старыми плакатами ко Дню железнодорожника, с окошечком кассы, заделанным решеткой тюремной на- дежности. И лицо Людмилы Петровны — большеглазое, бледное лицо — выражало именно эту тоску, сиротскую заброшенность, когда она сидела посреди грязного заль- чика на своем чемодане. Потом, в машане, куда набились председатель, фельдшер, его жена, корреспондент из рай- онной газеты, Сорокин все глядел на нее и думал: «Ну в чем будет здесь твое счастье? Хиленькая ты, некрасивая, одинокая...» А его жена, со свойственной этой бабище нетактично- стыо, спросила: — Ногу-то тебе где покалечило? И Людмила Петровна, заставив фельдшера еще боль- ше пожалеть ее, тихо ответила: — При бомбежке, в детстве. Но к концу пути она освоилась, стала смело зыркать на всех своими глазищами и все расспрашивала предсе- дателя о колхозе, о парниках, о библиотеке и д аже спро- сила, есть ли в клубе рояль. «На черта ей рояль?» — думал фельдшер, с любопыт- ством вглядываясь в ее прозрачное, маленькое, как у белки, лицо. Потом он узнал, что она отлично играет на этом ин- струменте. Рояля в клубе не было, но он был в школе, и Людмила Петровна часто играла там по вечерам, когда кончались занятия. Ее слушали и дети, и учителя, и убор- щицы. Приходил слушать и фельдшер. А потом долго не мог уснуть, слонялся в лунную ночь туда-сюда под ок- нами своей избы и скрипел на морозе валенками. Людмила Петровна легко и быстро прижилась в селе; председатель выделил ей с конного двора лошадь, кото- рую она назвала Сиренью, и целыми днями тряслась в легкой плетушке по огуречным полям, протяжно покри- кивая: 177