b000002123

привык видеть ее всегда раздраженную от усталости, с жи- листой шеей, с большим животом под ломким от печной грязи фартуком, со строгим и темным, как старая икона, лицом, а теперь перед ним была спокойная опрятная жен- щина, которая и платок-то завя з ала не на подбородке, а, как молодая, на затылке, в обтяжечку. — Изба-то совсем твоя? Смотри, прочно ли дело? — допытывался он. — Мамашина воля. Она завещание оставила. — А ты в колхоз, значит, вошла... — А то нет! Бросить бы нам, Ильич, лесную берлогу-то. — Ну-ну! — хмурился Аверкий. — Не больно барышно в вашем колхозе-то. Ты покуда оставайся, а я кордона не брошу. Лишний грош карман не тянет. И, только поверив, наконец, что изба действительно пе- решла к Настасье, он успокоился и по-своему объяснил перемену в жене: «Хо-зяй-ка!» На третий день он уговорил Настасью поехать с ним на кордон, чтобы подновить к зиме на сторожке крышу. Стояло погожее утро бабьего лета. Ехали мимо изумруд- ных озимей, мимо буро-красной гречи, мимо жухлых кар- тофельников, и Настасья вся отдалась печали, которой всегда полны такие дни с летящей в ясном небе паутиной, с грачиными стаями на горизонте, с мягким и ласковым теплом последнего солнца. — А я летось лосей видела, — сказала она, задумчиво щурясь на прозрачную синь неба. — Ехала в Демидовку за обратом, а они с Валежной кручи спустились, матка и два теленочка. Теленочки рыженькие; как у корозы. Я думала, они серые, ан рыженькие. Такие славные теле- ночки! Перешли мне дорогу и в чащу потрусили... Вспомнп- ла я, как свалил ты тогда лосиху-то да и топором ее... — Лося свалить дело нехитрое, — заметил Аверкий. — Концы спрятать мудрено. — Слышь-ко, Йльич, — повернулась к нему Настасья.— Бросил бы ты, ей-богу, этот кордон. Не впрок он тебе. Жадный ты, хватачий. Доишь лес, как корову. И все боль- ше да больше тебе надо. А ведь все-то не ухватишь — рук не достанет. Так и изойдешь завистью. — Что-то не пойму я тебя, баба, — сурово и подозри- тельно сказал Аверкий, косясь на нее. — Ну, ин ладно, — вздохнула Настасья. — Баба — баба и есть, — усмехался и качал головон 136