b000002123

— Шкура козлиная,— прохрипел Тихон.— Все одн» тебе наше родство не простят. — Авось теперь простят,— вздохнул Аверкий и широ- ко перекрестился на шумевшие во тьме сосны. С тех пор он еще прочней затаился в своем лесном ло- гове и почти не появлялся на людях, чтобы лишний раз не напоминать о себе. Его не тревожили. Теперь только одна постоянная забота не д а з а л а ему покоя: Настасья долго не рожала, а первенца, должно быть от тяжелой ра- боты, родила мертвеньким. Аверкию хотелось наследника. Долго он сердился на жену и, видя, как ловко она ворочает в печке ведерные чугуны, корил ее: — Здорова Федора, да дура. Простого бабьего дела исделать не можешь — ребенка родить... тьфу! Прошло два года, и как-то зимой, подпирая колом увязший в снегу зозок дров, Настасья бросила кол, при- легла на снег и тихо ск а зала сквозь зубы: — Худо мне, Ильич... Знать, опять не уберегли ребе- ночка... Аверкий дрожащими руками раскидал дрова, положил жену в сани и, не ж а ле я лошадь, погнал в город. Там к ис- ходу дня Настасья родила слабую синенькую девочку. Аверкий вместо качки сделал для нее из ивовых прутьев корзину и, пока плел, все приговаривал: — Не потрафила, мать, не нотрафила. Нам с тобой парнишку надо, работягу, наследника. Есть байка одна. Спросили, слышь, мужика, куда он деньги деёт. А тот и говорит — одну, мол, часть, в долг даю, другой частью долг плачу, а третью — на ветер кидаю. Как, мол, так? А так. Сына, значит, ращу — в долг даю. Родителя соблю- даю — долг возвращаю. А дочь кормлю-питаю — на ветер кидаю. И все же по этой суетливой болтовне, по смущенно-ра- достной улыбке было заметно, что Аверкий очень взвол- нован и счастлив. Дочь назвали Устей. Когда в сорок первом году Аверкия взяли на фронт, ей было семь лет. Без хозяина кордон осиротел. Все настойчивее маяла Настасью лесная тоска по людному месту, по соседу н да- же просто по вспаханному полю, откуда видны огни дере- вень и слышен запах печеного дымка. Часто просыпалась 143