b000002123

«Ага!» — вспомнил Репкин и острым выдвижным ка- рандашиком поставил у вершины дуги восклидательный знак. З а окном придурковатый пастух Федя-черт затрубил в пионерский горн, День начался. 9 И дуга и двенадцатый пункт появились в записной книжке председателя накануне, после разговора с участ- ковым милиционером Анчуткиным. Вечером Репкин уже снял косоворотку и с удовольст- вием облачился в городскую пижаму, когда участковый за- стенчиво поскребся к нему в окно. — Выдь на минутку, Григорий Иваныч. — Д а ты заходи сам,— пригласил Репкин, — А кто у тебя? — Никого. Свои только. — Нет, ты лучше выдь. Покурим на завалинке,— по- думав, ответил Анчуткин. Репкин вышел. Они уселись, свернули по толстой ци- гарке крепчайшего самосада и задымили. Анчуткин молчал. Свет месяца лег на крыши изб, протянулся стальной полоской по колодезному журавлю, качнулся в пруду, по- тревоженном всплеском рыбы, и где-то на дальнем конце села стал, должно бьіть, виною припевки, отчетливо про- звучавшей в тишине вечера: Эх, ыиленок, черны очи, Погодн меня ласкать! Очень светлы стали ночи — Могут люди увидать. — Ну? — спросил Репкин, когда докурили. Анчуткин кашлянул. Потом опять долго молчал, расти- р ая в пальцах скользкий листок подорожника, понюхал его, бросил и сказал: — Ты уж, Григорий Иваныч, через свое самолюбие перешагни. Сходи сам к Сашке Раздольнову. — Постой!— удивился Репкин,— Ничего не понимаю. Это кто ж такой? — Сашка-то? И Анчуткин — не великий мастак говорить — расска- зал, как умел, про Сашку. 142