b000002123

— Да. — Ну, знамо дело... — усмехнулся старик. — Колхоз на видном месте... Мимо не проедешь. — В голосе его звуча- ло почти детское самодовольство. — А о чем писать соби- раетесь? Про махорку нашу али про свиноферму? Думая, что из-за парома мне в этот раз не придется писать вовсе, я ответил, что собирался и про то и про другое, а в первую очередь хотел заехать к Дарье Прони- ной, чтобы написать о ней очерк. — Господи! — всполошился вдруг старик. — Д а ведь Дарья-то здесь... Вот тут она и спит... — Он потянул за край клеенки. — Даша! Слышишь, что ли! Из газеты чело- век тебя спрашивает. Вот чудеса! Женщина, спавшая под клеенкой, легко вскочила на ноги, сдержанно поздоровалась со мной и сказала, обра- щаясь к старику: — Поспал бы, дед, всю ведь ночь не спишь... Спокойная ласковость была в этих словах, и в самом звучании голоса тоже чувствовалась эта спокойная ласко- вость. Высокая, статная, почти величественная, она быстро и ловко, но без суеты, убрала клеенку, причесала дЛйнные русые волосы и зав я з ал а под подбородком платок. Выло что-то значительное и располагающее к уважению во всей ее фигуре, голосе, во взгляде ее болыних серых глаз. Ста- рик, и тот в ее присутствии присмирел и д аже имел не- сколько виноватый вид, что, впрочем, тут же разъяснилось. Д аш а спросила: — Лошадей поил, дед? — Того я... — засуетился старик, — сейчас. Заговорился вот с человеком. — Сиди уж, я сама, — остановила его Д аш а и подо- шла к подводам. Дул сырой ветер. Три голых осокоря у самой воды тре- петали тонкими почерневшими от дождя ветвями. Над рекой кричали стаи грачей, готовясь к отлету. И толь- ко ярко-зеленое поле озимых хлебов на противополож- ном берегу дышало свежестью и силой непреходящей жизни. Старик вынул кисет и закурил махорку. Было слышно, как Д аша громыхает пустым ведром, отвязывая его от те- леги. — Д аша внучкой вам приходится? — спросил я. — Внучкой. Только вот неудача у меня с ней, — ото- 7