b000002123

отобьеі А старики тут же: га-га-га, га-га-га. Ровно гуси. То ли, мол, будет, мужички. Всю землю проволокой о п у - . тают, а по небу железные птицы иолетят, станут вас по башкам клювами долбанить. Вот оно как, милок.., 2 Когда, наконец, тронулись степные овраги и ветер дох- нул запахом снеговой воды, когда мутная, глинистая река до краев налила оросительные лиманы и закричали надни- ми стаи пролетных гусей, Никона охватила нетерпеливая тревога, Дом опустел. Колька и Генка уехали в совхозные па- латки, домочадцы теперь с утра до вечера работали в кол- хозе. Лишь, как и прежде, забегала проведать Никона скотница Мотя Фомина. Великая это была женщина в смысле обилия материнской любви ко всякому живому существу. И д аже в ее внешнем облике природа постара- лась отразить это свойство, наградив такой грудыо, что ею, казалось, можно было выкормить роту полновесных младенцев. Она была уже немолода, лет сорока, но так и не вышла замуж. Как-то Никон глядел на нее — коротко- ногую, нескладную, с волосатыми бородавками на мягком лице — и сказал с сожалением: — Тебе, Мотя, ребеночка нужно. А она вдруг закрылась болыними жилистыми руками и заплакала. С тех пор Никон, забывая, что елишком часто повторя- ет одно и то же, спрашивал: — Ну что, Мотя, нет еще ребеночка? И она со спокойной, обжитой грустью отвечала: — Нет, Никон Саввич. Где уж мне!.. По-прежнему Никону не спалось по ночам. Проснув- шись, он слышал, как на дворе терлась о стену скотина, ухал невдалеке железной крышей школы ветер и кричали, кричали на лиманах гуси. Сдерживая дрожь в ослабевших коленях, он слезал с печи и выходил за порог. Степные апрельские иочи давили на землю сплошным слоем тьмы; ни щелочки света не бы- ло в нем, куда ни глянь, лишь побеленные прутики ябло- невых саженцев, как хилое племя каких-то духов, толпи- лись у порога. Холодный ветер стегал по лицу колючей крупой. Был бискунак — дни, когда казахи чтят память пятерых гостей, 101