b000002122

Товарищ, болит у меня голова... Тревога промчалась над нами — От крови друзей почернела трава. Склони свое красное знамя. Перед глазами Никона, ослепив его, вдруг полыхнуло, слов­ но сгусток живого огня, красное, освещённое солнцем полотни­ ще, и старика, как боль о невозвратном, как счастливое, но без­ надёжно краткое ощущение молодости, пронзило ясное, почти осязаемое воспоминание. На миг увидел он себя под этим зн а ­ менем красногвардейского отряда конником с выцветшими на степном солнце глазами, с однобокой от контузии улыбкой, и у него вдруг мелко-мелко задрожали руки, которыми он свёрты ­ вал себе покурить. —Ну-ка, сызнова эту! — приказал он. — Тягуча больно, дед,— попробовал возразить Колька. —Ну ты !— строго прикрикнул Никон.— Поспорь у меня! И было в его голосе что-то такое, отчего Кольке первый раз не захотелось подразнить деда. Он поставил снятую было пластинку и спросил: — Что, понравилась? —Хорошая песня,— просто сказал Никон. Пластинка пошуршала, и снова хор голосов внятно проговорил: Товарищ, болит у меня голова... Никон слушал, закрыв глаза, покачиваясь из стороны в сто­ рону. Он вспомнил, что в отряде молодые бойцы прозвали его «Стариком», и сейчас усмехнулся этому, как сущей нелепице: ему тогда было едва за сорок. — Я ведь тоже в гражданскую воевал,— сказал он, когда песня кончилась. — Дык ведь это не про гражданскую ,— сейчас же встрял Колька. — Ну, там не сказано про какую,— уклончиво ответил Ни­ кон, не расположенный спорить.— Она, значит, ко всякой пра­ вильной войне приспособлена. Не в этом суть. Я про что говорю? Прятался я однова в яме от банды Викулина. Лихой был атаман. Речи умел говорить — что твой дипломат. Я его разов десять, наверно, слушал, когда он ещё за совецку власть говорил. А посля она ему что-то разлюбилась. Уманил он смутными речами за со­ бой всякий неустойчивый элемент и пошёл шастать по селам, большевиков постреливать. Гоняли мы его по степи, наверно, с полгода. А потом сами промашку дали. Пощипал он нас в одном селе — ну, прямо скажу, как коршун клушку. Вот и влетел я тогда в яму-то, откуда глину на саман брали, там и хоронился семь дён. Водицы — той на дне чуть прикапливалось после дождя, а вот ел- то уж всякую нечисть — мокриц там, червяков...