b000002122

— Эва! Был я годов двадцать назад в лесе-то. Подумаешь, диво! И небо-то совсем не видать. Как только люди там живут, мне удивительно! А здесь-то... Боже ты мой! Шагнул за порог — и смотри во все стороны... Вот и выходит, что Колгата ты после этого, и больше ничего. Колгатишь, колгатишь — всё попусту, всё кобелю под хвост. — Брось, дед,— не унимался Колька.— Куда смотреть-то? — Как это — куда? В степь. — Да на что? Она ж пустая. — Пустая?! — ахал Никон.— В душе у тебя, знать, пусто, милок, как в том барабане! Ступай от меня куда подальше! Пошёл, пошёл в горницу! На Колькиного приятеля Генку Залихватова он сердился по другой, особой причине, но обходился с ним молчком, так что самому Генке, пожалуй, было и невдомёк, почему это старый хрыч Никон надулся на него, как мышь на крупу. Не догадалась и Марька, зачем однажды в ту редкую мину­ ту, когда дед покидал печную обитель, он присел к ней на кро­ вать и, потрогав за плечо, сказал: — Нут-ка, хватит спать-то. Ты поговори со мной... Вот не сплю я, ноги у меня стынут, маятно это — не спать-то... Ты пого­ вори со мной. — Ну, чего ты, дед? — спросила Марька, с неохотой размы кая сонные веки. А он смотрел на её грудь, мерно приподнимавшую тяжёлое одеяло, на сильную шею, на широкие строгие чёрные брови, на смуглый и упрямый рот и думал о том, что она давно уже не та козлоногая, любопытная ко всему Марька, которой был нужен родительский укорот, а сама себе хозяйка и что совсем ей те ­ перь ни к чему докучливые дедовы наставления. —Да так я,— виноватым голосом сказал он,— не спится чего- то... И опять ушёл на печку. Иногда Колька Колгата заводил патефон, который привёз с собой. Перед каждой пластинкой он на весь дом орал: — Шульженко!.. — Бернес!.. — «На крылечке»!.. — «Сильва»!.. Колькины песни не нравились Никону, лишь «Каховку» он слушал с удовольствием и почему-то в том месте, где говорилось о стоящем на запасном пути бронепоезде, ему становилось гру­ стно. А потом Колька, видно по нечаянности, поставил пластин­ ку, которую раньше никогда не заводил, и вдруг тихий хор муж­ ских голосов задумчиво, скорбно и сурово запел: