b000002122

будто невзначай, мимо её дома, бросал взгляды на окна, заслонён­ ные геранями, и, наконец, встретил Евдокию Тимофеевну, Она, ка­ залось, обрадовалась мне, просила заходить; я сказал, что может быть, зайду, и знал, что зайду. О Тасе она мне сказала: «Живёт хорошо, муж не пьёт, не гуляет». И это, очевидно, в её понятии было основным содержанием семейного счастья. Отправился я туда под вечер накануне отъезда в Москву. Помню, весь этот день в небе, точно приклеенная, стояла синяя туча с фиолетовыми подпалинами по краям и только к вечеру стронулась с места и ушла, не уронив ни капли и оставив в воздухе напряжение неразразившейся грозы. Оно сообщилось и мне. Яшёл, ни о чём не думая, и только чувствовал, что сегодня мне особенно тяжко и нехорошо. Во дворе Барышниковых ничего не изменилось: тот же креп­ кий забор, та же бочка под капелью, те же кусты бузины, тот же престарелый дворовый пёс, который встретил меня, как своего, и лизнул руку. Я приласкал его, сказал: «Ну-ну, старина, неужели узнал?» И с этого момента впал в настроение, испытать которое вовсе не намеревался. Я вспомнил, как сидел на лавочке под бузиной и ждал Тасю. Было чистое, холодное и розоватое от заката небо. Тася пришла с купанья, свежая, пахнущая речной водой; полотен­ це, повязанное вокруг головы, поддерживало тяжелый узел мок­ рых волос. Я целовал её в холодные губы, а она говорила: «Какой ты тёплый... хороший. Я озябла. Ну, поцелуй меня ещё...» Пеплов прервал рассказ и спросил: — Может быть, вам неприятно слушать об этом? Знаете, иногда бывает как-то неловко от излишней и неуместной откро­ венности другого человека. Ничего? Ну, я буду продолжать... Я так и не вошёл в дом, посидел на лавочке и, не замечен­ ный никем, ушёл. Побрел к реке, долго стоял на мосту, смотрел на воду, ходил по улицам и чувствовал, как во мне зреет тяжёлая обида. Я старался убедить себя в том, что глупо обижаться, если тебя не любят, но не мог. Светало, когда я возвращался домой по главной улице. Фо­ нари ещё горели и были похожи на прозрачные пузыри. На широком подоконнике магазина сидел сторож с берданкой, он попросил у меня огня. Я закурил вместе с ним, сел на подокон­ ник, и мы молчали, пока не докурили; потом он вынул хлеб, соль в круглой баночке из-под вазелина, предложил мне, и мы так же молча ели. Я видел, как старик споро посыпает солью рваные куски хлеба, суёт их куда-то в бороду, жуёт. И он казался мне