b000002122

уже долгим сроком) от неё не было писем, я начинал беспокоиться, истолковывал её молчание непременно в трагическом свете и забра­ сывал её тревожными телеграммами. Я чаще стал приезжать из Москвы, постоянно бывал у Барыш­ никовых в доме. Это просторный серый бревенчатый дом в центре города, с большим двором, огородом, со всевозможными пристрой­ ками: курятником, сараем для дров и ещё сараем, который звали омшаником, где откармливались два поросёнка. Глава семьи, Тасин отец, Пётр Фёдорович Барышников, рабо­ тал кладовщиком в промышленной артели, вырабатывающей, ка­ жется, трикотаж, и приносил домой так называемые «концы» — отходы. Ими мать, Евдокия Тимофеевна, набивала множество поду­ шек, подушечек, тюфяков и тюфячков — зачем, не знаю. Наверное, для продажи. Этими «концами» были завалены сени, чуланы, кух­ ня, и пахло от них тряпьём и машинным маслом. Пётр Фёдорович был крепкий, сухой мужчина с сизыми про­ жилками на скулах и на носу, с рыжеватыми усиками, короткими и, вероятно, очень жёсткими. Мне он частенько говаривал: «Мы, товарищ студент, люди простые и живём по-простому». А сквозь его цепкие, острые глаза так и глядел хитрый кулачок. И когда он ходил по двору или скалывал у дома лёд точно от угла до угла, чтобы не задеть сторону соседа, то во всех его жестах, взгляде, осанке выражалось приятное его сердцу сознание: «Это моё ». Любил он поговорить со мной о коммунизме. И говорил всегда как бы с потребительской точки зрения. «Вот, ты—человек учёный. Растолкуй мне, пожалуйста, как всё будет доставаться людям по потребности? — вопрошал он с недо­ верчивой усмешкой в глазах.— Они же тогда всё растащат. Я вот, например, дворец захочу, а другой ещё чего-нибудь похлеще. Как же?». Разъяснять мне не хотелось, я вяло говорил что-то о высоком уровне сознания, усмешка в его глазах становилась ещё более не­ доверчивой, а мне начинало казаться, что ему хотелось бы попасть в коммунизм именно с его теперешним сознанием—уж он бы тогда не растерялся! Евдокия Тимофеевна выглядела довольно старой, дочь у неё родилась поздно, и рядом с Тасей она больше походила на бабушку, чем на мать. В сущности, это была простодушная и добрая женщи­ на, но такая примитивная, что любой разговор непременно сводила к одной и той же теме: «Раныне-то как! Фунт мяса — пятачок, фунт сахару — три ко­ пейки, французская булка — копейка». «Вы лучше расскажите, как раньше жили»,— попросишь её, бывало.