b000002122

— А отчего слепота?— поинтересовался я. — Трахома,— коротко ответил он. Я нарочно стал раскуривать папиросу, чтобы лучше разгля­ деть Матвея. Оранжевый свет спички, отражаясь в неподвиж­ ных, стеклянных глазах слепого, ненадолго выхватил из темноты его лицо, в крупных чертах которого залегли глубокие тени, но я всё же успел рассмотреть его. Это было корявое от старости лицо, вы­ рубленное грубо и небрежно, как заготовка, с выражением насто­ роженности и какого-то напряжённого выжидания. — Вот ты пришёл,— продолжал Матвей,— вижу, человек интересуется, мне как-то сразу полегчало. Душа отогрелась. Те­ перь и весёлую сыграю. Он поднял с колен рожок. Я со страхом ждал, что в весёлой песне у него прорвётся тот же мотив тоскливой жалобы, но — нет! Он играл долго, упоённо, словно рассказывая близкую сер­ дцу, удалую разбойную быль, и не было в ней ни слова печали и уныния... — Всяко, всяко играли,— сказал Матвей, кончив песню. — Нами свету-то повидано — ох, много... Тех уже и нет давно, я один остался... Слова его перешли в невнятное бормотанье: он опустил го­ лову и, казалось, опять погрузился в свою печаль, забыв обо мне, но через минуту очнулся: — На рожки у нас шло дерево разное — и береза, и липа, а покойный Кондратьев, Николай Василич, умел работать их из можжевела... Дерево это прочное, тугое — звук в нём не вязнет, исходит чистым, неизмятым... Сам-то Николай Василич ох как ловко играл. Другой покраснеет, надуется, а этот свободно, лег­ ко выводит, точно своим голосом поёт. Да и голос у него редко­ стный... Теперь везде — гармонь, а раныне-то на свадьбах, и на гулянках, и на похоронах — всё мы... Да. Умелыми-то рожечни­ ками одна деревня перед другой хвасталась. Не всякий тебе сыг­ рает. Тут, кроме умения полагается силу в груди иметь, а на губе нужно мужур набить, мозоль эдакую, а то губа к рожку прики­ пает — с кровью рвёшь... Про старину-то вы разве знаете!.. Под носом у вас взошло, а в голове-то и не посеяно... Вот я расскажу тебе, расскажу... Я долго ещё слышал это невнятное бормотанье, но посте­ пенно речь его прояснилась, и он заговорил словами вескими, запоминающимися, точно брал каждое из них в щепоть и споро вкладывал его слушателю в ухо. Чувствуя себя бессильным передать живой колорит этой речи, через которую впервые столь осязательно удалось мне прикос­ нуться к прошлому, я расскажу о нём так, как оно представля­ лось мне в рассказе Матвея.