b000002122

Я отступил от плетня, чтобы уйти, но слепой, вдруг оборвав игру, спросил спокойно и внятно: — Кто тут? — Охотник из города,— ответил я. — Ночлега ищешь, что ли? — Нет, я у Тряпкина ночую. — У которого Тряпкина, у Фёдора? — Да. — А тут пошто ходишь? Я не ответил, он тоже молчал. Было слышно, как, шурша и постукивая о сучья, падали с яблонь сухие листья. Матвей, одетый в белое, виделся мне бесформенно-мутной тенью. Меня поразил его голос, спокойный, доброжелательный. Ни тоски, звучавшей в песне рожка, ни озлобленности, о кото­ рой я только что мельком подумал, не послышалось мне в нём. Молчание прервал Матвей. — Иди сюда, я тебе весёлую сыграю,— сказал он. —А вы и весёлую играете ? — спросил я. Теперь не ответил он. Я перелез через шаткий плетень и сел на лавочку рядом с ним. — Играете, значит, и весёлую? — опять спросиля. — А это как душа скажет,— усмехнулся он.— Я против души не играю. — Жалуются люди, что от ваших песен тоскливо им,— ска­ зал я. — Кто это? — А вот хотя бы Тряпкин. И я рассказал ему о том, какое впечатление производит его игра на запойного Фёдора Тряпкина. Я думал, это заставит его задуматься, может быть, даже обидит, но он только тихо засме­ ялся, говоря: — Вольно ему напиваться, а только я не нанятый его весе­ лить. Федькиным словам, если хочешь знать, грош цена. В кол­ хозе хлеб ещё не весь обмолочен, а он, чай, с тобой на охоту шляется. Эта мерка в оценке человека была неожиданной для меня. «Что это — наносное, чужое, случайное, как слово «пережиток» в речи Фёдора, или продуманное, искреннее и своё?» — поду­ мал я, а он в это время неторопливо продолжал: — Душа, говорю. Против неё не сыграешь. Нет такого чело­ века, чтобы всю жизнь весёлый, а уж я и подавно. Сидишь, си­ дишь в тёмке, да и обнимет тоска. Кабы не видать мне свету, может быть, легче жилось. А то помню ведь! У меня это тоже вроде запоя. Налетит вот эдак на душу, она и стонет, жалуется. Говорят: береги пуще глаза, оно и верно. Хуже нет слепоты!