b000002122

чёрных, гладко зачёсанных волосах её горела приколотая гроздь рябины; синие немигающие глаза оглядывали нас холодно и бесстрастно. Вся она была как бы олицетворением молодой осени и, наверно, поэтому привлекла к себе внимание старого художника. — Это ваша дочь? — спросил он рыболова, когда девушка ушла. — Моя,— тихо ответил рыболов. — Вы в какой деревне живёте? — В Выборках. Я фельдшер, там в больнице работаю. Он помолчал, моргая красными веками без ресниц; потом вдруг так же тихо и просто рассказал нам: — У меня ещё была одна дочь — Оля. Но когда в сорок первом году здесь проходили гитлеровцы, она утопилась в Мша­ рах. Они надругались над ней. И Оля не перенесла... Простите, мо­ жет быть, я некстати... Последние слова он произнёс совсем тихо и стал очень при­ стально смотреть в чащу кустов, а рука его, точно ища что-то, судорожно шарила по сухим палым листьям. Над нами в ветвях рябины возились жирные скворцы, лени­ во ощипывая сладкую, прихваченную первыми утренниками яго­ ду. На землю и на воду падали листья, наполняя лес едва внят­ ным шелестом. Ветер, гулявший высоко над дубами, раскачивал одинокую сосну, на весь век её отмеченную золотыми письме­ нами. Она жалобно поскрипывала у корневища. Где-то за куста­ ми смеялись и кричали дети, собирающие жёлуди. Этот весёлый ребячий гомон быстро приближался к нам, и уже можно было слы­ шать, как, откалываясь от него, звенел требовательный мальчишес­ кий голос: — Ольга, Ольга! Не бери, тебе говорят, гнилые! Я невольно оглянулся на озеро, на лес, на яркое осеннее небо, на кусты и деревья, отягчённые плодами, на весь этот ти­ хий мирок, который только что казался таким недоступным для людских скорбей и в котором я, быть может, не в меру бывал занят думами о себе и жизни своей. Он остался как будто пре­ жним, но вызывал теперь совсем иные чувства и мысли.