b000002122

соткано в моей жизни из недоверия. Я чувствовала на себе столько похотливых взглядов, что недоверие стало моей самообороной от явных и мнимых налётчиков в любви. Я и Саше не поверила. И только потом, когда его уже не было, поняла, что он-то любил меня по-настоящему. Но я так и не успела его полюбить, и мучи­ лась этим, и уже думала, что никого не смогу полюбить, зачумлён­ ная этим недоверием. Ты меня отогрел. Я сейчас думаю только о том, что бы мне сделать такое для тебя, что могло бы сравниться с тем, что сделалдля меня ты. Ты заметил, что когда мы идём по улице, на нас оглядываются ? Но ты не тщеславен, и я не могу думать, что тебе доставляет удовольствие считать мою красоту твоей. Что же я могу ещё отдать тебе? Подскажи! Шло лето, его последнее лето перед сроком, который опре­ делил им всем военком Суворов. Фюзис опять увёл своих маль­ чиков на работу, теперь уже в лес, на заготовку дров для города, и это лето осталось в Митиной памяти полным шелеста берёз, запаха их сока, сладкой рабочей усталости и неутолимого счас­ тья редких встреч с Азой. По военному времени при конторе лесоучастка во всех долж­ ностях сразу состоял лишь древний, но отменного здоровья дедАга- фангел Савватиевич Преображенский, попович. Историю нарече­ ния его этим трудным именем он рассказывал так: — Родитель мой был деревенским батюшкой, вот и нарекли меня, стало быть, по-духовному. Страшные они, Царство им Небес­ ное, пьяницы были. Бывало, мужички придут к нам под окна и кри­ чат: «Пожалуемся владыке —расстрижет!»А родитель громко пла­ кали от своей слабости, угощали мужиков водкой и сами пили. В таком виде, конечно, и до беды недолго. Упали они пьяные с коло­ кольни и ушиблись насмерть. С тех пор я к крестьянству прибился, хлебопашил, а имя чудное так и осталось за мной. Впрочем, зовут меня все Афоней. Устойной прочностью веяло на Митю от этого старика Афо­ ни. Казалось, что всем — крепкой сосновой сторожкой своей, обычаями, привычками — он так утвердился на земле, что и татарское иго не искоренило его, да не искоренит, думал Митя, и никакое другое иноземное зло. Сам старик высказывал непо­ колебимую уверенность в этом. — Нет,— заговорил он,— не заглушить нас немцу. — Как это «не заглушить»? — А так, расшвыряй снег на поле, под ним всё одно зелена озимь. Никогда ещё не ощущал и сам Митя такой, как в те дни, уверенности в исходе войны, основанной не на доводах разу ­ ма, не на слепой вере, не на бездумной неистовости желания победы, а на глубоком и спокойном чувстве невозможности, неле