b000002122

Запомнились Мите её глаза — удлинённые египетские глаза с маслянисто тёмными обводами. Была она уже немолода, но глаза так и переливались мокрыми смородинами и очень не вязались с покрывавшим её голову серым пуховым платком, таким уместным над светлым взглядом северных женщин. Каждое мимолётное впечатление волновало Митю тогда, и этим волнением, этим движением души прочно укреплялось в памяти! Он ходил по улицам, приглядываясь к лицам, одежде, походке лю­ дей, ловил их слова, обрывки фраз. Вот кто-то, укрытый воротником, шарфом, шапкой, сказал на ходу другому, мелко семенящему рядом с ним: «Ведь я какое сознание тебе даю? Умственное. Чтобы ты отца слушал. А ты всё норовишь поперечь делать». Прошли ещё двое, приплясывая в лёгких ботиночках, громко хохоча: «Ни од­ ной пластинки не осталось: все фокстроты в деревне на картош­ ку обменяли». Вспыхнула в тумане, как глаз циклопа, фара авто­ мобиля, окружённая радужным ореолом, и тут же погасла; от локонов по плечам, от пуховой шапочки набекрень наволокло тонким, неожиданным на морозе запахом гвоздики: с какой-то бесшабашной непоследовательностью вдруг вспомнилось, как мама сказала: «Когда кончится война, первым делом сдеру мас­ кировку и вымою окна». И всё это, каждая мелкая подробность мгновенно отзывалась в Мите вспышкой острого ощущения жиз­ ни, обтекающей его со всех сторон. Каждый день приносил с собой какую-нибудь памятную встречу. Запомнился ему ветхий старичок в переполненном вагоне рабочего поезда; помаргивая сле­ зящимися глазами, он жаловался на своё деревенское одиночество, на пустой сенник, на худую крышу, на власть, забравшую всех сы­ новей в армию, и выходило, по его словам, так, что впереди у него одна отрада — погост. Сидел он шестым на лавочке, плотно стисну­ тый замасленными плечами рабочих, в чёрной косовороточке, в нан­ ковом полосатом пиджачке и, казалось, совсем не занимал места — такой сухонький и тихий. — Не ной, дед! Повернётся и твоя жизнь на светлую сторо­ ну,— сиплым басом сказала из угла мощная деваха, у которой на груди едва сходилась кофта, угрожающе натягивая петлями пуговицы. — Да я разве отрекаюсь от хорошей жизни! — встрепенул­ ся старичок.— Как набились в вагон — стояли, теперь вот сели, а потом и лечь можно будет. Так оно и в жизни двигается. Вот только бы войну избыть. На всём лежала печать войны. Некогда такой яркий, шум­ ный, весёлый базар распух в огромную барахолку, где ни во что ставились деньги и приобретали значение валюты хлеб, соль, мыло, спички, спирт. В парке по тёмным аллеям угрюмо волочилось уре