b000002122

Он стоял заутреню во Муроме, А й к обедне поспеть хотел в стольный Киев-град; Да и подъехал он ко славному ко городу к Чернигову, У того ли города Чернигова Нагнано-то силушки черным-черно, А и черным-черно, как черна ворона. Оглядываясь теперь назад, Митя видел, что детство его не прошло даром; оно дало ему ощущение России, укоренило на родине не этнографически, а морально и привязало к ней неис­ требимой любовью. Всё, что есть Россия, будь то шагающая с песней рота красноармейцев, стихи Есенина, мелодия пастушье­ го рожка, стаи галок в осеннем небе, цветущая вишня или рдею­ щая кистями хваченных первым морозом ягод рябина, соборы Владимира, тополиный пух в небе его городка — всё отзывается в нём волнением и каким-то высоким чистым чувством, которое он никак не может даже назвать. Гордость ли это? грусть? лю­ бовь? Всё, пожалуй, вместе, и всё это, пожалуй, можно назвать чувством родины. 13 Н АЧАЛО отрочества давало себя знать смутным душевным и те­ лесным томлением. Приходило оно с ветреным, сырым апрелем, с витыми ручьями по косогорам, с надсадным криком грачей-в ста­ рых липах. Уже по-другому Митя бывал рассеян на уроках в шко­ ле, замыкался в упрямом молчании или грубил на замечания учи­ телей, сам того не желая и терзаясь потом запоздалым раскаяни­ ем. Особенно мучительны были приступы мизантропии, когда и мама и друзья точно ранили его каждым словом своим, каждым жестом. В такие дни он брал дядино ружьё и вместо уроков шёл в лес, шатаясь там по мокрому снегу, пока усталость не валила его где-нибудь на обтаявшем косогоре. Обхватив руками колени, ут­ кнувшись в них подбородком, зло смотрел он перед собой на мокрое воронье над падалью, на грязный ноздреватый снег, на длинные лох­ мы серых облаков. Стараясь обмануть себя, он думал, что виною все­ му апрель, а сам со стыдом и нечистым томлением в каждой клеточке своего существа настойчиво возвращался мыслями к случаю на реке, когда попал в компанию выпускников, устроивших весёлый пикник налодках, с абрикосовой наливкой и закусками. Егодвоюродный брат Саша, редко снисходивший к нему с высот своего старшинства, не­ брежно бросил: — Садись, козявка, в лодку. Будешь нам картошку печь. На берегу, где горячо пахло ивовым сухостоем, луговыми болотцами, мятой, играли в мяч, купались, пили тёплую тягучую на